– Они что хотят?
– решился Филипп.

Вот оно. Чорк придвинулся, заглянул в свинячьи глазенки.

– Да ничего, только пугают и все. Для острастки, может даже, чтоб кто со стороны увидел, что ребята серьезные, может они хотят прижать Фердуеву не из-за дележки, а чтоб поиграть мускулами и других остудить. Бывает же, в назидание неверящим.

Теперь Филипп не волновался: Чорк за сказанное отвечал кровопускание Фердуевой не грозило, остальное - внутреннее дело дерущихся. Рыжий решил подороже продать неучастие, денег вечно не хватало.

– Незадача, - прогнусавил правоохранитель, - вроде б в курсе я, что готовится безобразие, а вроде б глаза закрываю...

– За всеми безобразиями разве уследишь?
– подсказал Чорк и полез в карман, на свет явился конверт. Невидимое содержимое конверта внушило Филиппу покладистость.

– Оно, конечно, нечисти развелось тьма...

Однако конверт Чорк отложил в сторону, и Филипп погрустнел, но напрасно, Чорк вынул бумажник, разломил и щедро, не считая, отсыпал крупные купюры. Филипп упрятал деньги.

– А конверт?
– со смехом поинтересовался рыжий, - для слабонервных приготовлен?

Чорк спрятал конверт, вознамерился не отвечать - похоже обнаглел гость, допрос учиняет - но, подумав, решил не обострять.

– С некоторыми экземплярами от вида живых бабок обморок приключается, вроде как от шприца или собственной крови.

Филипп поднялся.

– А где мадам сейчас? Мои ребята объезжали дом, поднимались на площадку, никого, в квартире пусто...

– Суббота... куда-то отъехала по надобностям.
– Чорк начал тяготиться присутствием гостя, - дама знойная, вдруг приспичило...

Филипп ухмыльнулся: знал бы Чорк о его амурах с Фердуевой, вот бы изумился, а может и знает, собака! Может, кто из людей играет на две лузы? Дело не мудренное. Филипп, не подавая вида, возмутился нелестной оценкой, данной Фердуевой. Насосался бабок, все ему можно, лепит ярлыки налево-направо.

– Значит, не знаешь где?
– Филипп, загребая кривыми ножонками, потрусил к двери.

– Значит не знаю.
– Чорк вроде изумился, что старинный подельщик подозревает друга в неискренности.

Уже в дверях Филипп подзастрял, уперев брюхо в косяк.

– Я вот сомневаюсь...
– и оборвал фразу, уронив жирную верхнюю губу на нижнюю, будто жаба глотнула муху.

Чорк в объяснении пускаться не стал. Рыжий - ценный кадр, что говорить, но Чорка так просто не свернуть, он вроде свободно стоящей телемачты на расчалках-распорках укрепленной и, если одну подрубить, две и более, другие держать будут накрепко, а сразу все натяжные тросы перерубить ох, как непросто! Да и кому оно нужно? Все прикормлены, машина смазана, отлажена, а новую запускать - хлопотное дело, нелюбимое в дремотном царстве.

На улице Филипп налетел на милицейского рядового - свежак, только испеченный, еще и не видывал Рыжего в глаза. Филипп ухватил новичка за пряжку и строго вопросил:

– Кто перед тобой, деревня?

Парень оторопел, но сразу смекнул, что лезть в бутылку глупо, люди солидные, сразу видно: верховодят и цену себе знают.

Филипп приобнял солдатика, отец родной, да и только. Чорка спектакль не раздражал, но лишнего времени на просмотр не было, кивнул Рыжему, скрылся в глубине заведения. Филипп зашагал к зданию исполкома пешком, хозяйски поглядывая по сторонам. Суббота, а он на службе, работает, а вот Дурасников, сукин кот, умотал куда-то, а в магазинах шаром покати, народ кучкуется у пустых прилавков, отсутствие жратвы возмещает ожесточенными перепалками с продавцами-ворюгами, на днях проверяли, из двух сотен только трое не обвешивали, то ли по глупости, то ли из лени, и так текло щедро со всех сторон.

После ухода Рыжего Чорк отзвонил в Бабушкино. Его поняли сразу - путь открыт. Со спецмашиной Чорк северянам, так и быть, поможет. Фердуева ерепенилась, а зря... неужто невдомек, что Чорк поглавнее будет, сторожевой навар не слабый, что говорить, дело жирное, и все же Фердуева проявила неосмотрительность, надо за версту чуять, у кого кулак тяжелее и кость шире.

Все отладилось: разрозненные, непосвященному кажущиеся странными действия Чорка через краткое время прорастут деньгами и расширением влияния, а расширение - залог выживания, кто не расширяется, гибнет.

Настроение, с утра неважное, улучшилось. Полез в карман за лоскутом замши, принялся любовно протирать витраж входной двери.

На террасе у Почуваева наступало лихое время, поднабрались изрядно. Наташка Дрын лезла к Пачкуну. Приманка, раскрасневшаяся от выпитого, елозила по коленям Дурасникова. Зампред набычился, мял девку без слов, скорее всего причиняя боль. Шурф утратил красноречие и мастерски матерился. Васька Помреж скакал вокруг стола, щелкая лошадиной челюстью, поцеловывая меж перебежками, то Светку, то Наташку, то единственно непьяную Акулетту, почтительно обходя Фердуеву. В беспорядочном кружении Васька успевал прихватить гитару, просыпать на очумелые головы пару аккордов, вплетая в куплеты, слова непонятные, нечленораздельные, напоминающие бред.