Это называется... как же? Водоворот терминов скрутил его мысли в спираль – категории, буквы, понятия, ничейные мнения... Нет, нет этому имени среди наших слов.

Рысцов вдруг снова почувствовал ледяное прикосновение ветра, который рассказывает свою бесконечную историю о мгновениях.

Который проносится сквозь лицо, руки, сердце и, хрипя, кричит о секундах...

Тех, что когда-то уже прожил.

Усаживаясь в кресло, Валера был мрачнее тучи. На расспросы смугловатого Аракеляна и насупившегося Таусонского он не отвечал – лишь отмалчивался и сглатывал шершавый ком, засевший в глотке. Петровский все еще гремел посудой в сенях-кухне.

– Валерий, ты сейчас в таком эмоциональном состоянии, что ни о каком гипнозе не может быть и речи! – выдохнул наконец профессор и махнул рукой. – Думаю, нужно отложить до завтра.

– Какой завтра, так-сяк? – тут же рыкнул Таусонский. – Сутки терять? Мы и так все на свете запустили.

Жорик в знак согласия долбанул клювом в дверь с той стороны и гаркнул что-то про «полный кр-рах».

– А ну пошел в клетку! – заорал подпол, мотнув в воздухе бочкоподобным кулаком. – Андрон, отконвоируй его, пожалуйста, и пледом накрой, чтоб не вякал.

В сенях послышалась возня и недовольное кудахтанье попугая.

– Невозможно работать, – развел волосатыми руками Аракелян, спокойно усаживаясь на кровать.

Рысцов глубоко вздохнул и постарался отогнать мрачные мысли. Сглотнул-таки противный комок и сказал:

– Я в порядке, Альберт Агабекович. Давайте начнем.

Профессор недоверчиво всмотрелся в него умными глазами, а Таусонский, оживляясь, проворчал:

– Ну вот, другое дело. – Подошел к видеокамере, печально понурившей объектив на штативе, повертел ее, оживляя. – Так я включаю запись?

Аракелян еще раз окинул взглядом Валеру и согласно кивнул.

– Расслабься, – обычным мягким голосом с едва уловимым армянским акцентом начал он. – Сядь в кресле поудобней. Хорошо. Теперь я буду считать до десяти. Когда я произнесу последнюю цифру, ты заснешь... Один. Твои глаза плавно закрываются...

Рысцов послушно опустил веки, позволяя распевным словам профессора обволакивать сознание. Мысли, блеснув бирюзовыми плавничками, будто вспугнутая стайка рыбешек, метнулись в разные стороны. Через несколько минут он провалился в свой уже не раз пережитый кошмар...

Тоннель... Они идут вперед. Справа – Сти, слева – Борис и Роберт... Роберт, который уже умер. Погиб...

Сумрачно. На изогнутых стенах – свет. Не разобрать: то ли фонари, то ли факелы. От них падают неяркие желтоватые пятна, выхватывая из мрака куски бетона и какой-то трухи.

Они идут вперед.

Провал...

Человек одет во что-то оранжевое. Он встревожен и растерян. Сти шевелит губами, но ничего не слышно – только зудящее дребезжание, ощущаемое всей кожей. И никак не уловить, где они находятся. Вокруг все плывет, растекаясь до самой границы восприятия фиолетовыми сполохами и гнущимися линиями...

Человек спорит со Сти и Борисом. Он доказывает им что-то... Не понять. Как же так? Странно, человек ведь спит... Тут оранжевый сгусток, окружающий его, начинает разрастаться, и раздается хлопок.

Вспышка...

Боль, страх, крики... Громадная воронка затягивает в себя все сущее...

Боль!

Мир окрашивается в густой алый цвет. Перед ними – снова тоннель. Его округлые, ребристые стены дрожат, наливаясь киноварью...

...и раскалываются на мириады красных осколков стекла...

...его больше нет...

– ...десять. Ты просыпаешься и открываешь глаза.

Валера поморгал и, чувствуя на пальцах что-то липкое, потер виски – после сеанса в голове всегда немного шумело. На этот раз он очнулся не на полу, а возле окна.

Разбитого вдребезги.

Приходя в себя, Рысцов с удивлением воззрился на свои руки. Ран было много, в одной, особенно глубокой, даже торчал обломок стекла. Он автоматически вытащил его и бросил на пол. Обернулся, поежившись от сквозняка, толкнувшего в спину.

На узком лице Аракеляна застыл ужас – профессор сидел на кровати, не двигаясь, лишь волосатые пальцы слегка подрагивали. Таусонский с азартом медбрата рылся в своей сумке, извлекая аптечку. А на пороге, распахнув дверь настежь, стоял Петровский; в глазах его перемешались восторг, диковатая ярость и ртуть мести, которую ни с чем нельзя спутать.

Под линзой объектива рдел огонек – камеру забыли выключить, и она послушно фиксировала разворачивающиеся события.

– Что... произошло? – часто дыша, спросил Валера, бегло оглядывая комнату.