А потом посыпались вопросы – самые разнообразные: и как ему нравится "здесь", и где лучше – "здесь", в своем времени или в прошлом? Особенно много вопросов было именно о нем – об этом самом прошлом. А что мог Александр о нем сказать? Ведь был он там всего два раза – и то мельком! Председателю пришлось напомнить об этом присутствующим и пообещать, что в дальнейшем, по мере накопления материала, гость сумеет лучше удовлетворить их любознательность. А пока – просьба задавать ему вопросы о "его" эпохе…

И вопросам, казалось, не будет конца. Но в большинстве они сводились к выяснению того, кто и что нравится ему или не нравится и почему: "Перестройка"; сталинизм; фашизм; Ленин, Сталин; Гитлер; Черчилль; де Голль; Горбачев; Франклин Рузвельт;

Николай Второй; Мао Цзе Дун; Сахаров; Ельцин; рыночная экономика; колхозы; распад Советского Союза; "свободная любовь"; атомная бомба; КГБ; частная собственность; госсобственность; евреи; китайцы; американцы; европейцы; кавказцы; демократия; партократия; монархия; цензура; марксизм – ленинизм; НЭП; коллективизация; индустриализация; приватизация; моногамия; полигамия; публичные дома; соцреализм; Октябрьская революция; свобода слова; Православие; средневековье; веротерпимость; атеизм; мистицизм; материализм; советская школа; бесплатная медицина; платная медицина; КПСС; смертная казнь; социализм; капитализм; идея равенства; свобода воли…

Вопросам не было конца, но почему – то он не уставал: как видно, находился под воздействием каких – то хитрых установок.

В зале постепенно началось движение: люди выходили, снова заходили, кто – то уходил совсем – наверное, прошло уже полдня, если не больше.

Александр старался отвечать как можно добросовестней, но не на все вопросы мог ответить однозначно: начинал пускаться в пространные рассуждения, и это временами забавляло публику: как видно, многое в его словах казалось им наивным, а, может, и смешным.

Председатель не раз останавливал его философствования, однако вежливо, тактично.

Несколько раз возникли целые дискуссии с наиболее экспансивными оппонентами.

Один раз – по поводу того, был ли двадцатый век самым чёрным веком для его страны. Александр, подумав, заявил, что по сравнению с восемнадцатым, девятнадцатым – пожалуй, да. А в сравнении с тринадцатым, четырнадцатым и так далее – вплоть до семнадцатого – может быть, и нет.

– Но вдумайтесь: почти сто миллионов жертв – по миллиону в год – не многовато ли?

Александр парировал тем, что трудно подсчитать жертвы периода средневековья из – за отсутствия статистики, но постоянные татарские набеги, многочисленные войны, голод, эпидемии, восстания, жестокие законы, да и беззакония, и смуты погубили столько жизней, что, при тогдашнем небольшом населении, процент потерь может быть вполне сравним с катаклизмами двадцатого столетия.

– Нет, – возразили ему, – столь целенаправленного истребления людей никогда не было ни до, ни после Вашего столетия. Когда – то в Европе чума унесла треть её населения, но это было действие стихийных сил – как, например, и гибель Атлантиды. Для историка все же есть разница, от чего люди гибнут: если это происходит по вине людей, да не каких – то пришлых орд, а собственных правителей или других зловредных элементов из своей же нации, то амо-ральность этого процесса вопиет к потомкам, к Небесам, к самим пружинам Мироздания! Каким бы бурным ни был ваш технический прогресс, но страшного морального регресса невозможно оправдать ничем!

– С этим просто аморально спорить, – с горечью ответил Александр, – но ужасы двадцатого столетия возникли не на пустом месте, а были подготовлены двумя – тремя предшествующими веками: ведь именно тогда начали рушиться основы европейского традиционного мировоззрения, державшегося на христианстве: начался этот процесс вроде бы с гуманизма, а кончился в двадцатом веке ужасом, сравнимым разве только с людоедством! А все потому, что человек, как это и раньше бывало в истории, возомнил о себе и стал пренебрегать старыми установлениями, не считаясь с их разумностью: захотелось всё вдруг обновить, вопреки вековому опыту, опираясь на свой ограниченный разум – вот и сели в лужу!

– В лужу крови! – крикнул кто – то. – Весь ваш двадцатый век – даже не лужа, а море этой самой крови, да и грязи!

Но тут председатель спохватился и пресек дискуссию, заметив, что нельзя так разговаривать с человеком из прошлого: легко с высоты своего времени критиковать несовершенство предыдущих поколений. После этого он извинился перед Александром за бестактность некоторых своих коллег.

Другой, не менее ретивый, оппонент стал упрекать двадцатой век за то, что безответственные игры с атомной энергией положили начало таким экологическим трагедиям, которые не расхлебать ни нынешней эпохе, ни последующим:

– У нас есть леса, но в них нельзя войти: деревья радиоактивны! На большей части почв ничего нельзя выращивать! Наш воздух смертоносен без очистки! Наша "мертвая" вода убьет любого, кто напьется из открытых водоемов! Вы ужаснетесь, если мы покажем Вам лисицу или белку нашего столетия – так их изуродовали страшные мутации!

Мы вынуждены есть только искусственную пищу, жить в искусственной среде, чтобы спастись от радиации!

И опять председатель прервал эту гневную филиппику, сказав вдобавок, что двадцатый век лишь робко начал то, что впоследствии росло и ширилось, и только лишь недавно удалось переломить эту тенденцию.