– Вы, вероятно, не признаете всего того, что не удается классифицировать, да? Немножечко опрометчиво. И потом, Лика, вы путаете понятия: не все то, чего не постигаешь и что требует объяснений, заслуживает разоблачения. Тем более расправы...

– Прости, Нюта?

– Чем вас не устраивает творчество Георгия Викторовича?

– Если к творчеству относится то, что он делал для магазина, я умываю руки. Он даже простенькую скульптуру слепить не сумел. Оживил какуюто куклу...

Я оглядела ее светочувствительное платье, завитые в жгутики разноцветные пряди волос, идеально круглый румянец на лакированных щеках.

– А вы полагаете, для окружающих и потомков, - слово "потомков" я выделила: Лика никогда не хотела иметь детей,- лучше превращать в куклу себя?

– Ну знаешь, Анечка, ты так и осталась дерзкой неотесанной девчонкой!

– Приятно слышать.

– Чао!

Лика презрительно фыркнула, томно повела-в воздухе ручкой и растаяла. А я, ни капельки не жалея о нечаянной выходке, на целую секунду ощутила себя одиннадцатилетней девчонкой - после того как целый вечер безуспешно пыталась повернуть время вспять.

Я казнила себя, почему за четыре года нашей дружбы не остановила Фогеля, когда он день за днем сжигал себя, вкладывая душу в "коханку"? Впрочем, может, именно об этом он и мечтал - оставить в ком-нибудь душу, когда отдать ее было уже некому!

Я задумалась и не сразу ответила на вызов Калюжного. За полвека Михаил Денисович приметно усох, а сомнительно черная борода была или выкрашена, или заново пигментирована. Профессиональная память не подвела его: он всмотрелся и безошибочно сказал:

– Я узнал вас. Вы девочка из квартиры Фогеля. Соседка. Вот имени, простите, не упомню. Хорошее такое русское имя - Нина или...

– Девочка Аня,- чуть насмешливо подсказала я, искренне радуясь встрече.

– Правильно. Ан-я. Вы, наверное, опять не прочь взглянуть на марсианский пейзаж? К сожалению, тут уже все перестроено.

– Вы сегодня слушали про Георгия Викторовича?

– Безусловно. И счастлив, знаете...

– Утром подробное разъяснение. Не пропустите.

– Разумеется.

Мы помолчали.

– Михаил Денисович!
– Я искала выражения помягче, но на ум приходили прямые и неосторожные.Больше никого сейчас?

– Понимаю,- Калюжный покачал головой.- Нет. Снечкин через год после Гора. А Глумов нескольких дней не дотянул до нашего века. Крепко пожил старина.

– Скажите, пожалуйста...- Я терялась и поэтому рубила без обиняков: А куда в тот момент подевалась "коханка"? Я когда спохватилась, в Гостином ее уже не было. Расспрашивать постеснялась: какие права могла предъявить соседка?

Мне показалось, Калюжный смутился. Но потом прямо посмотрел мне в глаза:

– Что ж теперь скрывать? Как говорится, срок давности вышел. Забрал я ее. Сослался на близкое знакомство, состряпал бумагу от правления Союза художников. И забрал.

– Значит, это вы одели ее гипсом? То есть раньше я тоже считала ее гипсовой... Вы поставили "коханку" на могилу Георгия Викторовича? Или Глумов?

Калюжный вздохнул:

– Не я, Анечка. Хотелось бы, знаете, похвастаться, но, сознаюсь честно, не я. И не думаю, чтобы Глумов. Ее вскоре утащили у меня. Выкрали. По крышам, через открытое окно...

– Как?
– вырвалось у меня против воли громко.

– А так, по нахалке. Просыпаюсь утром - нет. Подбегаю к окну - на нижней крыше следы босых ног. В пыли, где ее ставили. Материал изваяния легкий, нежный,- никто ничего не услышал. Я шума поднимать не стал. Пошли бы слухи: вот, дескать, из-за манекена в милицию. Тоже, мол, произведение искусства. Пусть бы обычный манекен, а то утеха толпы. В общем, струсил. Смолчал.

– Извините, Михаил Денисович.

– Ничего, я давно смирился. У меня много стариковского времени, обо всем успеваешь передумать. Ты теперь координаты знаешь - не исчезай, ладно? Зашла бы в гости?

– Непременно. Завтра же. Вместе с мужем. И с высокогорным бальзамом, а? С возрастом, знаете ли, годы выравниваются. Позвольте и мне называть вас просто Мишей, согласны?

Я улыбнулась и покинула друга Георгия Викторовича.

Значит, никто ничего не знает. Лика, естественно, не в счет, Лика ничего не поняла. Завтра утром Михаил Денисович увидит передачу и тоже догадается. А сейчас одна я могу представить себе, как "коханка" выползает из комнаты Калюжного на крышу. Как, притворяясь где кариатидой, где статуей, лепится к стенам и одолевает улицу Чапаева. Как метр за метром и день за днем бредет через сквер мимо Дома политкаторжан, спускается по набережной к Неве, плывет, карабкается на ступени между сфинксами, ночует в Академии художеств и, опять метр за метром, по Третьей линии шагает к Академическому садику, чтобы преклонить колени у могилы Фогеля. Видно, лишь кратковременными вспышками вызревает в ней угаданная Георгием Викторовичем квазижизнь, если за одну ночь "коханка" ухитрилась сбежать от Калюжного, но лишь за шесть месяцев добралась до места.