Клеарх спесиво фыркнул, а Софенет искоса на него посмотрел.

– Клеарха я знаю полжизни. Настолько, что скажу с уверенностью: он не из тех, кто лукавит или говорит полуправду. Полагаю, как и ты, великий. Видимо, у вас обоих есть цель, и я ее не оспариваю. Тем не менее мы люди бывалые, не так ли? И пускай больше не будет разговоров об опасных горных племенах, во всяком случае, между нами. – Он усмехнулся и отхлебнул фруктового вина. – В распоряжении Клеарха, я слышал, пара тысяч спартанцев. И пусть мне пить уксус вместо доброго вина, если в мире отыщется хоть одно дикое племя, которое способно доставить ему хлопот, как бы оно ни плодилось и на каких бы горах ни обитало.

Софенет бросил взгляд на царевича – увидеть, как восприняты его слова, – и озадаченно моргнул, обнаружив, что Кир смеется, а глаза его ярко блестят.

– Я тебя насмешил? – спросил Софенет.

– Вовсе нет, стратег, – ответил тот. – Клеарх сказал мне, что ты не купишься на рассказ, о котором мы с ним условились. Как ты верно заметил, войско я собираю по иным причинам. Но если они станут предметом пересудов на рынке, мне это будет не во благо. – Он пригубил свое вино, оценивая взглядом сидящего напротив собеседника.

– Я, конечно же, понимаю, – степенно кивнул стратег. – И уже сказал: твое золото покупает мои услуги. Я лишь покорное орудие. Топор не спрашивает у дровосека, какое дерево рубить.

Клеарх расхохотался так, что оба обернулись.

– Софенет – покорный? Великий, не принимай эти слова всерьез. Однако я никогда не слышал, чтобы он сплетничал.

Софенет натянуто улыбнулся.

– Возможно, этот скромный топор озаботится вопросом, будет ли он противостоять всадникам или пращникам. Или же будет он сражаться на суше или на море. Хотя выбор, великий, безусловно, за тобой.

Царевич внезапно обернулся с хваткой серьезности. Напряженно-пристальным взглядом он обвел сад, ища любопытные глаза, а может, уши слуг поблизости. По его повелительному жесту стимфалец подался вперед, пока губы Кира не оказались возле его уха. Клеарх, наоборот, откинулся на спинку стула, чтобы наблюдать за тем, как, вероятно, изменится выражение лица стратега.

Когда царевич снова отстранился, Софенет сумел почти ничего не выказать.

– Понятно. Значит, все же писидийцы. Я восхищаюсь человеком, способным так держать свои секреты.

Вместе они поднялись, и Кир хлопнул стимфальца по плечу непринужденно, как старого друга. По его взмаху слуги подошли проводить эллина к воротам, и Кир с Клеархом остались наедине.

– Ты ему сказал? – спросил Клеарх, не вполне уверенный в ответе.

– Сказал, – ответил царский сын. – Чтоб была хоть какая-то надежда, со мной должны стоять лучшие люди. И если есть у меня хотя бы один талант, то он в том, как таких людей находить.

– Ты оказываешь мне честь, великий, – молвил Клеарх, – и вместе с тем возвышаешь себя.

– Сказано правдиво, – величаво кивнул Кир.

Ксенофонт вздрогнул, заслышав позади на оживленной улице свое имя. Афины на протяжении веков были самым богатым городом Эллады. Бедняки исконно стекались сюда в поисках заработка. Одни чаяли поднажиться, уповая на удачу, другие тем временем обслуживали афинские триремы, а нажитое спускали в лавках и тавернах близ обширной пристани. Кое-кто предпочитал воровать, рискуя публичной поркой или изгнанием.

Глазу противно было видеть молодых людей, которые по здоровью вполне годились в отряды гоплитов-наемников, но, гляди-ка, проматывали свою жизнь в пьяных кутежах, не чураясь иной раз поднимать руку на тех, кто проходил мимо.

С некоторыми из них Ксенофонт познакомился, прогуливаясь с Сократом по улицам за беседой. Вид неказистого босяка в хитоне, латаном-перелатаном, как у нищего, что и говорить, привлекал к себе внимание. Ксенофонт, помнится, впервые задержался возле философа на агоре, когда Сократ подозвал к себе юношу по имени Геспий и попросил присесть рядом. Парень, судя по всему, был вожаком какой-то местной шайки. Он подошел нехотя, вразвалку, а его друзья ржали, что старый козел-де сейчас употребит его как женщину. Ксенофонта все это раздражало, а Сократ непринужденно принялся задавать Геспию вопрос за вопросом. Отбрасывая шелуху первых шуточек и грубых ответов, этот необыкновенный старик выщупывал истинную сущность молодого человека. И когда он это делал, что-то новое, иное пробуждалось в главаре этой банды. Один из его дружков подлез с какой-то скабрезностью и получил от Геспия удар такой силы, что, ушибленно взлаяв, отлетел и убрел прихрамывая.

После Ксенофонт наблюдал такое сотни раз. Вместе с тем Сократ отрицал, что вообще что-либо знает, а лишь ставит вопросы, пока людям не откроется сокрытая внутри них истина. Для некоторых она была откровением, подобным восходу солнца над холмами.

Для других это осознание оказывалось нестерпимым, и они вскипали ненавистью – чаще всего к человеку, который открыл, за кого они себя выдавали и кем были на самом деле.

Сейчас Ксенофонт оглянулся и сжал кулаки, углядев поверх колышущейся людской волны бритую голову Геспия. Этот юный повеса был еще и вором, а толпа как раз покидала театр Диониса. Люди шли и обсуждали увиденное; многие после пьесы пребывали в некотором оцепенении, что и способствовало таким, как Геспий, шныряя среди многолюдства, подрезать украшения и мешочки с монетами, которые будто сами просились в нечистые руки. Уличные банды охотились на тех, кто слаб и не может постоять за себя. Ксенофонт относился к ним с острой неприязнью.