Шрифт:
Не стал дальше читать – в сторонку отложил. Тоже мне, удивили! Посидели бы в таверне ближе к вечеру, послушали бы, чего там про иудеев говорят. Да и не про них только. Про португальцев тоже, про французов и про итальянцев…
А ведь я и сам итальянцев «итальяшками» величаю. Фу-ты, даже стыдно стало!
Встал я, потянулся, глаза потер…
– Вам что-нибудь непонятно-о, сеньор Гевара? Вам помочь?
Ах да, сицилиец. Ну, заботливый попался! Поглядел я на стол да на хартии-бумаженции (ох, и много же их!), головой покачал:
– Зачем это?
Растерялся хмырь, окуляры с носа снял, протирать принялся.
– Но это важнейшие хартии, сеньор Гевара. Наиважнейшие! Во-от! Во-от!
Подскочил к столу, зашелестел:
– Вот! Гнусный заговор иудейский, приведший к разрушению Святого-о Распятия в Касар-де-Паломеро-о! И еще гнуснейший – попытка отравить принца Хуана, наследника Кастилии наше-ей. А вот – убийство ребенка в Ла-Гвардия: глумление-е, поругание-е, сердца вырывание-е…
– Наслышан, – согласился я, – уже… Если там и все прочее такое!
Ведь чего мне скучно стало? В Супреме я, не где-нибудь. Плеснут масла на пятки, огонек поднесут – сам себя раввином признаю – и Понтием Пилатом заодно.
…Падре Рикардо у них тоже в заговорщиках иудейских числился. То ли распятие хулил, то ли Дары Святые ногами топтал.
Не того читателя нашли!
– А вот, во-от! О тайном иудействе маркиза де Кордова, о чернокнижии мерзко-ом, об инкубов и суккубов вызывании-и…
Дернуло меня, ветром ледяным обдало. Как будто снова я в том подвале, где круги на полу светятся.
– … И о големов мерзких творении-и, об убийстве христиан невинных…
Оттолкнул я хмыря сицилийского плечом – аж в угол отлетел, бедолага.
Где?!
«… с тем же установлено достоверно, что бабушка означенного маркиза Федерико де Кордова хоть и из дворянского рода происходит, а именно Монтерубио Наварских, однако же род сей происхождения иудейского, верования свои тайно хранящего. Матушка же оного маркиза Федерико де Кордова…»
Перелистал я бумаги, взглянул наугад:
«… верные свидетели подтвердили. А говорил еще его сиятельство, что при Оле-Всесожжении должно гибнуть праведникам из числа иудеев, а также выкрестов, тайно Закон Моисеев чтущих, потому как лучше части народа погибнуть, чем народу всему. Гибель же праведников иудейских жертвой Богу станет и в скорости возвышению иудеев послужит, кастильцы же, руки кровью невинных запятнавшие, всеконечно пропадут…»
Схватился я за голову – бедная моя голова! Чего же это творится?
– Так… Так вы будете читать, сеньо-ор Гевара?
Еще и хмырь этот! Не иначе из угла выбрался.
– Буду, – вздохнул я. – Убедили!
Скверный почерк – не пробиться,Как тюремные решетки,А за ними – смерть и муки,Чернокнижие и подлость.Эх, сиятельство Кордова,Вот где встретиться пришлось нам —Не у вас, средь мандаринов,А в Святейшем Трибунале!Жаль, вы только на бумаге,Жаль, не ваши пятки жарят,И не донье БеатрисеКипяток вливают в чрево,Чтоб обгадилась сеньора!Только что ж это выходит?Вы мне – враг, Супреме – тоже,Кто же друг тогда твой, Начо?Вот уж кого не думал увидеть вскорости, так это фра Луне. Живого, ухмыляющегося.
– Надумал ли, сын мой? Станешь ли каяться? Словно и не было ничего! И горбун тут же, и бумаги на скатерке разложены.
…А у меня перед глазами – тоже бумаги. Те, что прочитать довелось. Жаль, в башке утрясти все не дали – сразу в подвал знакомый притащили. К жерди этой.
– Кайся, сын мой. Кайся! Повергни грехи свои к подножию Церкви нашей!
Не кричит, не скрипит – мурлыкает. Мурлыкает – улыбается.
– А чтобы тебе, Гевара, проще каяться было, покажу я кое-что. Узнаешь ли печать эту?
Подошел я поближе, взглянул. Знакомая печать, верно. Ее Высочества печать. И грамотка на бумаге приметной – при дворе на подобной пишут. Показывал мне падре Хуан хартии такие – и не одну даже.
Подмигнула жердь, языком прицокнула:
– А не прочитать ли тебе, сын мой? «Известно всем, что разбойник морской Игнасио Гевара, прозываемый также Бланко и Астурийцем, гнусные преступления свершил, именно же: разбой морской, властям королевским сопротивление, товаров противозаконный ввоз в Кастилию, равно как в Арагон. Недавно же совершил он гнусное убиение подданной нашей Костансы-цыганки, прозываемой Валенсийка…»
Замолчал фра Луне, на меня покосился. Понял ли, мол, Начо?
А чего же не понять? Вот и чернокосая им сгодилась.
…А ведь подумать ежели – жалко девку все же!
– «Пуще же всего виновен означенный Гевара в измене державной. И вины его эти твердо доведены свидетельствами многими. А посему приговорить означенного Гевару…»
И снова не спешит жердь, на меня смотрит. Угадай, мол, означенный Гевара, к чему?
Сцепил я зубы, усмехнулся. И в самом деле, к чему? Не к церковному же покаянию.