Поцелуй, бесспорно, явился наиболее примечательным событием в ее жизни, потому что, почти сразу же придя в себя, она сказала:

– Это лучшее, что ты мог сделать.

Если его лицо и раньше казалось ей необыкновенным, то каким же оно стало сейчас? Губы, обычно презрительно сжатые, полураскрылись и дрожали; глаза, устремленные на нее, блестели; он поднял руку, откинул волосы назад, и Динни впервые увидела скрытый ими небольшой шрам на лбу. Солнце, луна, звезды и все светила небесные остановились для них: они смотрели друг другу в лицо.

Наконец Динни сказала:

– Все правила нарушены, - не было ни ухаживания, ни даже обольщения.

Он рассмеялся и обнял ее. Девушка прошептала:

– "Так юные любовники сидели, в блаженство погрузясь". Бедная мама!

– Она милая женщина?

– Чудная! К счастью, влюблена в моего отца.

– Что представляет собою твой отец?

– Самый милый из всех известных мне генералов.

– А мой - затворник. Тебе не придется принимать его в расчет. Мой брат - осел; мать убежала, когда мне было три года; сестер у меня нет. Тебе будет трудно с таким бродягой и неудачником, как я.

– "Куда б ты ни пошел, я за тобой". По-моему, с дороги на нас смотрит какой-то старый джентльмен. Он напишет в газеты о безнравственных картинах, какие можно наблюдать в Ричмонд-парке.

– Охота тебе обращать внимание?

– Я и не обращаю. Такая минута бывает в жизни один раз. Я уж думала, что она для меня не наступит.

– Ты никого не любила? Она покачала головой.

– Как чудесно! Когда мы поженимся, Динни?

– А ты не находишь, что нам нужно сначала познакомиться домами?

– Полагаю, что да. Но твои не согласятся, чтобы ты вышла за меня.

– Конечно, юный сэр, - вы выше меня родом.

– Нельзя быть выше родом, чем семья, восходящая к двенадцатому веку. Мы восходим только к четырнадцатому. Дело в другом: я - кочевник и пишу язвительные стихи. Они поймут, что я увезу тебя на Восток. Кроме того, у меня всего полторы тысячи годовых и практически никаких надежд.

– Полторы тысячи в год! Отец сможет мне выделить только двести - как Клер.

– Ох, слава богу, что хоть твое состояние не будет препятствием! Динни повернулась к нему. В глазах ее светилось трогательное доверие.

– Уилфрид, я слышала, что ты якобы принял мусульманство. Для меня это не имеет значения.

– Но для твоей семьи будет иметь.

Лицо его исказилось и потемнело. Она обеими руками сжала его руку:

– Ты написал "Барса" о самом себе? Он попытался вырвать руку.

– Это так?

– Да. Дарфур, арабы - фанатики. Я отрекся, чтобы спасти свою шкуру. Теперь можешь прогнать меня.

Пустив в ход всю свою силу, Динни прижала его руку к груди:

– Что бы ты ни сделал, это неважно. Ты - это ты!

К испугу и в то же время облегчению девушки, он опустился на землю и зарылся лицом в ее колени.

– Родной мой!
– прошептала Динни. Материнская нежность почти заглушила в ней другое, более пылкое и сладостное чувство.
– Знает ли об этом еще кто-нибудь, кроме меня?

– На базарах известно, что я принял ислам; но предполагается, что добровольно.

– Я знаю, что есть вещи, за которые ты отдал бы жизнь. Этого достаточно, Уилфрид. Поцелуй меня!

День клонился к закату. Тени дубов доползли до поваленного ствола, на котором они сидели; четко очерченный край полосы солнечного света отступил за молодые папоротники; за кустами, осторожно пробираясь к оде, мелькнула лань. Сверкающее чистой синевой небо, где, предвещая погожее утро, плыли белые облака, повечерело; крепкий запах папоротников и цветущих каштанов медлительно пополз по земле; выпала роса. Густой живительный воздух, ярко-зеленая трава, голубая даль, ветвистые и неуклюжие в своей мощи дубы - это был самый английский из всех пейзажей, на фоне которых когда-либо происходили любовные свидания.

– Если мы еще немножко посидим здесь, я превращусь в настоящую девчонку-кокни, - объявила наконец Динни.
– И кроме того, дорогой мой, "вечерняя роса уже ложится"...

Поздно вечером в гостиной на Маунт-стрит ее тетка неожиданно воскликнула:

– Лоренс посмотри на Динни! Динни, ты влюблена?

– Вы застали меня врасплох, тетя Эм. Да.

– Кто он?

– Уилфрид Дезерт.

– Я же говорила Майклу, что этот человек попадет в беду. А он тебя тоже любит?

– Он настолько любезен, что утверждает это.

– Ах, боже мой! Я выпью лимонаду. Кто из вас сделал предложение?

– Фактически он.

– Говорят, у его брата не будет потомства.

– Бога ради, тетя Эм, не надо!

– Почему? Поцелуй меня.

Через плечо тетки Динни посмотрела на дядю. Тот молчал.

Позже, когда она направилась к дверям, он остановил ее:

– Ты думаешь, что делаешь, Динни?

– Да. Вот уже девятый день.

– Не хочу быть дядей-брюзгой, но все-таки спрошу: тебе известны его отрицательные стороны?