Темные волосы с сединой разметались по грубому льну подушки, круги бессонницы и боли под глазами, худые плечи, обтянутые сорочкой какой-то мертвенной чистоты и белизны, на фоне которой еще явственнее было видно, какое у него серое лицо. Лицо было повернуто к окну. Он мог смотреть на снег часами, не шевелясь, даже не делая попытки повернуться. Взглянул на нее, как на чужую. Его искалеченная рука лежала поверх одеяла, словно разгораживая их, и он с каким-то извращенным болезненным наслаждением надстраивал над нею, как над фундаментом, прозрачную, невидимую стену, с каждым днем воздвигавшуюся все выше, становившуюся все прочнее. Она отчетливо видела его отвращение к этому бесполезному обрубку, его попытки отстраниться и сделать вид, будто он не имеет ничего общего с его идеальным телом.

Она села рядом, ласково погладила эту руку, смочила бинт теплой водой. Лицо лорда Грэя исказило предчувствием болезненной процедуры.

— Я бы предпочел, чтобы это сделал Оттис, — нелюбезно сказал он.

— Не думаю, что он причинит меньше боли, — возразила Лея.

— Да, но при нем я смог бы ругаться.

Она улыбнулась без лишних слов, ловко и быстро сделала все, что было необходимо и что она привыкла делать.

— У меня к вам разговор, — сказала она между делом. — Согласитесь меня выслушать?

— Нет, — усмехнулся он. — Встану и уйду. Какая у тебя неразрешимая проблема?

— Лорд Грэй, — начала она, — я больше не могу быть вашей ученицей.

Его лицо напряглось.

— Разумеется, — сухо согласился он.

— Боюсь, вы не совсем правильно меня поняли. Препятствием для меня является ваш известный принцип. — Она опустила глаза и обнаружила, что теребит поясок. — Вы не спите с ученицами. Я подумала и решила, что ученичеством я могла бы пожертвовать…

Она надеялась, что он хотя бы улыбнется.

— Девочка, — сказал он утомленно, — ты порешь чушь. Зачем тебе старик и калека? Ты можешь больше иметь в этой жизни. Я на двадцать пять лет старше тебя.

В груди разлилось тепло. Посчитал!

— Но ведь не на двадцать шесть?

— Заканчивай эти глупости и дай мне отдохнуть. Ненавижу жалость.

Она обхватила ладонями его раненую руку и прикоснулась ею к своему лицу.

— Я вас люблю, — сказала она из-за этой защиты. — Давно. Всегда. Я… жажду каждой клеточки вашего тела. Мне от вас ничего не нужно… кроме вас. Брак со мной был бы для вас мезальянсом, я знаю. Вам не нужно на мне жениться. Я согласна так. Вот… — она выдохнула, чувствуя себя на грани сердечного приступа, — сказала. Вы теперь вправе вышвырнуть меня… даже без скатерти… я не обижусь. Но прежде дайте мне шанс! Позвольте мне поцеловать вас?

— Дерьмо, — сказал лорд Грэй. — Я даже защищаться не могу!

Он сделал движение приподняться, и она всерьез испугалась, что он может ее оттолкнуть. А вообще мог бы и глаза закрыть. Она набрала воздуха побольше, почувствовала, что до ушей, да что там до ушей: до плеч, до пояса краснеет, едва коснулась губами его губ и отдернула голову, словно обжегшись. Вот и объясняйся в любви этому…

— Фрейлина, — сказал он изумленно, — не умеешь?

— Не умею, — призналась она, низко опустив пылающее лицо.

С сухим смешком он откинулся на подушки.

— Этот прием, — начал он, — проводится в полный контакт, и тогда им можно свалить быка. Иди сюда…

Он осторожно потянул ее за рукав, лишь чуть-чуть направляя, когда она оказывалась неловка, и, когда ее голова опустилась на подушку рядом, приподнялся на локте.

Учителем он был требовательным и настойчивым, губы — твердыми и горячими, и оставляли по себе тот же знакомый привкус железа и пепла, что его имя, которое она шептала, когда он позволял ей вдохнуть. Она пыталась отвечать на равных, но быстро ослабела и лежала в изнеможении, то погружаясь в теплую бездну волнующих ощущений, то вновь поднимаясь на колышущуюся поверхность.

— Вот так, примерно… — услышала она, не без сожаления приходя в себя. — Я не умею петь о любви.

Она потерлась щекой о его сорочку, едва удерживаясь, чтобы не замурлыкать.

— Я слышу, как ты о ней думаешь. Ой! — Каждая пуговичка на ее платье, до-самого пояса, была скрупулезно расстегнута, и ласковые пальцы левой его руки осторожно исследовали ее грудь. — Мы не договаривались руки распускать!

Рука и не подумала убраться, — Почему ты говоришь о ней во множественном числе?

— А почему мне кажется, будто меня ласкает осьминог? Кто-то твердил: он, мол, правша! А сам вон как ловко управился. Ах нет, оставь! Просто на самом деле это немного больше, чем я собиралась поступиться для первого раза. Если так пойдет, мне нечем будет стимулировать твое окончательное выздоровление.

— Это намного больше, — признал он, — чем то, на что я в принципе сейчас годен. Нет, мисс Андольф, любовница из вас не выйдет!

— То есть?

— Любовница — это искры из глаз, дым столбом и серой припахивает. А ты, с какой стороны ни глянь, самая что ни на есть раззаконная жена.