— …и когда он обманом одолел духа гор, тот сказал — ладно, ты будешь править долго и жить в почете, и дети твои, но рано или поздно Дом Таэна рухнет, как на меня этот камень…

Это еще что такое?

Рассказчик невзрачного вида, в потертой, но теплой куртке сидел на корточках у стены, собрав вокруг себя человек десять. Кто-то из них стоял, кто-то тоже присел. По виду простые ремесленники. Слушают настороженно и внимательно.

Послушала и сама немного, но все было ясно. Таких разговоров не миновать, но сами ли она проросли, или рядом ходят другие сеятели? Надо об этом рассказать господину Кэраи, если сам он еще не знает.

Расстроенная, побрела мимо торгового ряда с дешевыми украшениями. Еще не смерклось, но уже горели фонарики над прилавками, подсвечивая металл и грани прозрачных самоцветов. Не об украшениях думала, но взгляд все равно скользил по ним, привычно выхватывая вещь, если она вдруг отличалась изяществом или необычной формой. Немного замешкалась возле палатки с зеркальцами из бронзы и меди, наклонилась, рассматривая. Здоровенный разносчик орехов с корзиной на плече едва не сбил ее; Лайэнэ отпрянула и сама еле уклонилась: невесть откуда взявшаяся женская фигура стояла рядом. Так же, как и сама Лайэнэ одетая, даже странно немного, хоть и простые все вещи, могло и такое сходство случиться.

— Простите, — извинилась ашринэ. — Я не заметила вас.

Женщина приоткрыла темный шерстяной шарф, укрывавший голову и почти все лицо.

— С огнем играешь, девонька. Думаешь, и смерть в тебя влюблена?

Смуглое лицо, в мелких морщинках, и само маленькое, падают на лоб немодные давно завитки, а глаза — как у молодой лани. Показалось — это же ее тетка, та, что некогда привезла в Орсорэи. И словечко ее любимое просторечное — «девонька», не сумели от него отучить в Веселом квартале. Только уже четыре года нет тетки на свете.

А та повернулась, шагнула за край палатки, и вот уже не видно ее.

**

Что по ту, что по эту сторону горной границы Эннэ весна не торопилась согревать землю. Это было на руку рухэй: хоть и шли пока по своей земле, оползни не стали бы разбирать, свои ли, чужие. Шли тихо и быстро, умелой скользящей походкой, избегая глубокого снега; разноцветные кисти на древках вместо знамен, гортанные глуховатые голоса. В теплые месяцы эхо с трудом выделяло их из звука осыпей и шума ручьев, но сейчас горы спали, даже бесконечная вереница человеческих муравьев не нарушала их сон.

У-Шен вел войска на север Ожерелья, оставив на прежнем месте немного людей, самых непригодных к боям. В назначенный час они должны были создать видимость атаки около крепости Шин — и погибнуть. Шли разными тропами, как ручьи, которые сбегают с гор в одно озеро. Лошадей у них было совсем мало, и они, приземистые мохнатые, везли не людей, а поклажу. Далеко-далеко отсюда, в срединных землях Солнечной Птицы, подивились бы таким лошадям, маленьким и прытким, как козы.

Энори был в отряде Вэй Ши. Часто уходил с разведчиками, хоть предполагалось — этих мест знать ему неоткуда. Но он умел слышать неслышимое; постепенно, неохотно подобную чуткость к миру начинали ценить.

Эту ночь им подарили почти уютную — стоянку отряда от ветра закрывал горный отрог, и потеплело немного, и в стене обнаружился большой грот. Высшие командиры, проверив, как дела у солдат, переместились туда. Привыкли и день и ночь находиться под открытым небом, каменный свод давил немного, но ветра тут совсем не было, и костру подходящее место.

Позвали Энори, с вопросами: территория застав крепости Тай-Эн-Таала близко. Еще день, два надо побыть здесь, разведать окрестности. Но тут становится опасно, на другой стороне лазутчики тоже не дураки.

— Что, городской мальчик, не боишься нос отморозить? — добродушно спросил темнолицый сотник, глядя на расстегнутую куртку-кэссу Энори. Знал — тот долго жил в городе, и до сих пор дивился его умениям. Считал, горожане Хинаи не могли отличить сороку от галки.

— Боитесь, что не смогу отыскивать тропы? — весело откликнулся Энори, прислонившись к стене грота у самого входа, невероятно легкий и светлый сейчас — и это против воли вызывало отклик в душе. Одежда и волосы его были в снегу, словно с веток нападало, хотя в лагере весь такой снег посбивали солдаты. Куртку все же запахнул, стянул поясом. Жадно посмотрел на огонь, который разводили дежурные, но близко не подошел.

— Иди грейся, — сказал тот же сотник. Проводник помедлил, шагнул к огню. Протянул руки ладонями вверх, словно хотел принять в них язычок пламени.

…Первые дни что простые солдаты, что командиры рухэй смотрели на него очень косо, но было любопытно — и заговаривали. Не замечали, что после таких разговоров смотреть начинали чуть благожелательней. А потом Энори неожиданно оказывался неподалеку в момент, когда человек был не прочь снова что-то спросить или ответить. Слова чужака-перебежчика всегда приходились к месту. Так постепенно прорастало среди рухэй доверие к проводнику, как под землей прорастают нити грибницы. Но всему свое время — а его пока что очень мало прошло…