Дважды ей по-настоящему хотелось уйти. А первый раз, когда он ударил её по лицу — классика жанра, приревновал к садовнику, второй случился недавно, когда он водил её на поводке и заставлял лаять, бил ногами так, что никакое «это не я, это кто-то другой» не помогало, и тогда она захотела умереть. И умерла бы наверняка, если бы не Алессандро Корелли, так вовремя (или не вовремя) промчавшийся мимо неё по шоссе. Он спас её и это его «вы должны уйти от этого мужчины» вдруг всколыхнуло в ней давно забытую гордость. Она сбежала от него тогда в больнице, потому что испугалась себя такой. Испугалась так, что вернулась в дом Осборна, получила дежурное колье и ужин в лучшем ресторане города, а после ночь мучительных терзаний тела, когда Осборн пытался быть ласковым. Быть ласковым — ему почему-то казалось что она любит пожестче, что ей нравится боль и удушение. Ей не нравилось, но она думала, что это нравится ему, оттого молчала. Да и имела ли она право голоса? Прокурор явно дал ей понять, ему ничего не стоит сделать её жизнь невыносимой, если она начнёт доставлять ему проблемы. И Изабелла заставила себя привыкнуть. А потом снова появился он. Алессандро Корелли.

Она увидела его на мэрском балу, он проходил под золочёными сводами арки — статный, красивый, молодой. На него глазели и женщины — с вожделением, потому что он недавно стал вдовцом, и мужчины — с завистью, потому что у Корелли было богатство, власть и положение в обществе. И Изабелла тоже попала в их число. Только потом Осборн как бы между прочим упомянул об итальянской мафии, но её это не смутило. Изабелла не была наивной — уже не была — она знала, как устроен этот мир, знала, что и Хамфри не чист, и все те, кто кормиться у власти, кормятся и у мафии. Алессандро был её главой, и это делало его в глазах Изабеллы ещё привлекательнее. Её притягивали его внутренняя сила и бесстрашие, ведь чтобы управлять одной из крупнейших семей Чикаго, нужно иметь львиное сердце.

Изабелла не заметила, как влюбилась без памяти. Не отдавала себе отчёта, когда тайком, рискуя собственным здоровьем, а то и жизнью звонила ему, каким-то необъяснимым женским чутьём поняв, что её чувства имеют шанс на взаимность. Её тянуло к нему, потому что именно он, одно его существование вселяло надежду на то, что когда-нибудь всё изменится. Нет, она ничего не делала намеренно, просто так вышло — инстинктивно, неосознанно все её мысли, поступки, слова, движения работали на то, чтобы привлечь Алессандро Корелли. Это был флирт, переросший в болезненную, отчаянную страсть, которой Изабелла не сопротивлялась, но которой сопротивлялся Алессандро. Но вдруг она победила… И вот теперь она боялась повернуть голову, боялась сделать лишнее движение, чтобы не разрушить момент единения. Момент своего счастья. Алек неровно дышал ей в шею, и грудь его, вздымаясь, давила её вниз. Он чуть двинул рукой, нашёл её ладонь, переплёл с ней пальцы. Изабелле хотелось заплакать от переполнившей её нежности.

— Изабелла… — послышалось у самого уха. Она ощутила его горячее дыхание и влажность поцелуя, ощутило, как тело свело в спазме и живот прилип к позвоночнику. Один его шёпот, и она снова хотела его, несмотря на то, что он всё ещё был в ней.

Нехотя Алессандро поднялся, навис над ней на локтях, снял с лица налипшую прядку, поцеловал в уголок глаза, где слеза смешалась с тёмными разводами туши. Нахмурившись, он аккуратно взял её за подбородок и чуть повернул ей голову. Пластырь был на месте. Он совершенно забыл, что утром ей делали мини-операцию. Что в то утро, когда его люди забрали её из дома Осборна, у неё на щеке был синяк, а губа вспухла. Ранка покрылась тонкой корочкой, а с пожелтевшего синяка уже сошёл грим. Ему до боли в груди хотелось обнять её.

— Тебе больно?

Она качнула головой — «нет». Глаза её пьяно и счастливо блестели.

— Надо выпить лекарство.

Алессандро встал и потянулся к прикроватному столику, где лежали блистеры и записка Альдо. Графин с водой тоже нашёлся поблизости.

— Дьявол разберёт, что он написал! — Корелли выругался, стараясь расшифровать нечитаемый докторский почерк, пока Изабелла, приподнявшись на коленях, не взяла его за руку. Её касание было невесомым, а рука холодной. Алеку вдруг до щемящей боли в сердце захотелось укутать её в тёплый плед и обнять.

— Я помню. Мне нужно две. Вот с той и с той упаковки, — её тонкий пальчик указал на нужные. — Ноготь сломала, — хохотнула она, рассматривая испорченный маникюр, взяла обломок ногтя в рот, попробовала на зуб, рассмотрела. Ноготь сошёл почти до мяса — наверное, покрывало оказалось слишком жёстким для её нежных рук. В порыве Алек схватил её ладонь и прижал к губам.

— Изабелла…

Она потянулась к нему вся, обвила свободной рукой шею, прислонилась лбом ко лбу.

— Я дам тебе всё, что ты захочешь… — в порыве шепнул он.

Алессандро не узнавал себя. Размяк, раскрылся, скинул броню, став чертовски уязвимым, слабым. Он не представлял, как будет возвращаться в жестокий реальный мир, где от его решений зависят тысячи, десятки тысяч людей, работавших в «Корелли Консалтинг» и на Семью Корелли, в мир, где идёт война за каждый цент, за каждую пядь земли, за влияние. Где нельзя распускать сопли и идти вслед за чувствами. Ох, он ещё пожалеет об этом. Тысячу раз. А пока…

— Мне ничего не нужно, только ты…

Пока нежная Изабелла Бланко тёрлась, как кошка, носом о его лицо, пока её полный, влажный, чуть припухший от поцелуев рот обещал множество удовольствий, Алек не будет думать ни о чём.

— Не возвращай меня ему, пожалуйста.

Как она вообще могла о таком подумать?! Алек едва не разозлился, но вовремя понял — а что ей ещё думать, если она не знала ничего, кроме скотского обращения? Эта женщина не выйдет за порог этой квартиры, пока сама того не захочет, и никто не посмеет посягнуть на неё.

— Никогда.

Изабелла прильнула к нему — он ощутил её бедра, гладкой лобок, смятое кружево корсажа, жёсткие, набухшие соски, рот, жаждущий всё больше и больше поцелуев. Пальцы сами нашли тесьму — теперь только голая кожа, никаких препятствий! — дотронулись до гладких ягодиц. Алек сгрёб их в ладони, сжал. Липкие следы его семени остались на кончиках пальцев.