– Извини, браток, зря я на тебя подумал. Это точно он, гад! Тебя же не стали из хаты вынать, когда кровянка потекла! И плясать вокруг менты не стали. А теперь посмотришь, его точно к нам не вернут! Раз раскусили, делать тут нечего...

Так и получилось. Добриков в камеру не вернулся. Печенков лежал на жестких нарах рядом с ровно дышащим соседом и не мог заснуть. С формой он, конечно, дал маху. Но, с другой стороны, в форме его никто не видел, раньше он ходил «на дело» в гражданке. Так что формой его к делу не пришьешь. А вот если на автомате остались пальцы... Он лихорадочно вспоминал, хорошо ли протер автомат. И вспомнил, что приклад не протирал.

– Слышь, друг, на дереве отпечатки пальцев остаются?

– На каком дереве? На березе? Или осине?

Сосед ответил сразу, будто обладал способностью слышать во сне.

– На автоматном прикладе.

– Чего ж им не оставаться, он-то гладкий.

Печенков ждал продолжения, но его не последовало. Ровное дыхание свидетельствовало о том, что Колеров не собирается продолжать разговор.

– Слышь, друг, а вот если...

– Заткнись, – рявкнул сосед. – Не видишь – сплю я!

Только утром он согласился выслушать Печенкова и дать совет. Тот рассказал, что дружбаны вовлекли его в «дело», они «опалились», менты взяли только его и прессуют изо всех сил. Если пальцы на автомате найдут, они совсем озвереют. Держаться сил нет и сдавать корешей негоже. Так что делать?

Леший усмехнулся.

– Сдашь ты их или не сдашь, роли не играет. Их и так вычислят. Пройдутся по твоим связям: с кем пил, с кем гулял, с кем баб драл... И картина ясная. Дело дней. Им надо из города дергать и на дно ложиться. Да алиби задним числом заготовить. Когда все поутихнет, станут расспрашивать, а они – вот вам отмазка. И все тут.

Печенков подумал.

– Алиби, алиби... За ними дел много, на все отмазок не запасешься...

– Ты меньше болтай, – осуждающе сказал Леший. – Оно мне надо, сколько за ними дел? Мне бы от своих отряхнуться.

Он отвернулся и больше не проронил ни слова.

Вскоре Колерова вызвали на допрос. Вернулся он еще более довольный, чем накануне.

– Все, амба! Вчера, один на очняке отказался, сегодня терпила... А трое суток на исходе, и ни один прокурор санкцию не даст! Значит, сегодня выпустят!

– А с чего они вдруг поотказывались? – живо заинтересовался Печенков.

– Кореша-то на воле! – остро глянул Леший. – Я их не сдаю, они мне помогают.

– Точно! Мои же тоже могут пошустрить! И адвоката хорошего нанять, и залог внести, и на свидетелей наехать, а следака подмазать... Почему я должен за них отдуваться?

– Если кореша настоящие, то все сделают, – кивнул Леший. – А если фуфлыжники... Забудут про тебя и будут пить-гулять, как обычно.

– Да вроде не должны... Печенков надолго замолчал. Его явно мучили сомнения.

– Слушай, друг, а ты, если выйдешь, записку передать сможешь?

Леший покачал головой:

– Стремно. Ошманают, найдут...

– А на словах?

– На словах можно...

– Богатяновку знаешь? Соляной спуск, пять. Второй этаж. Сережка Фитиль. Длинный такой, и голова узкая. Скажи, чтоб Мишку Печенкова отмазывали. Скажи, мол, я молчу, но прессуют сильно, могут расколоть. Пусть крутятся – это и их касается. Запомнил?

– Чего ж не запомнить. Сколько я малевок перетаскал... А если нет твоего Сережки? Вдруг сбежал, в землю зарылся?

– Тогда в спортзал на «Прогрессе», Вовка-массажист, кличка Кривуля. Полный такой, на один бок заваливается, что-то у него с позвоночником. Он так, сбоку припека, но пусть передаст ребятам...

– Лады, сделаю.

На самом деле друзья не забыли про Печенкова и были к нему гораздо ближе, чем он предполагал. Они принадлежали к новой формации, а потому привыкли решать все вопросы радикально, причем так, как никогда не пришло бы в голову традиционным уголовникам. А именно: проложить в камеру прямую «дорогу» через администрацию изолятора.

Старшина Тимшин прослужил в тюремном ведомстве восемнадцать календарных лет. Дежурства чередовались с отдыхом в соотношении сутки – двое, таким образом он в общей сложности провел за решетками и массивными замками ровно шестерик, как муровый уголовник. Должность у него была невеликая – помощник дежурного, и справлял он ее отстранение от сути тех действий, которые предпринимал. Проводил обыски поступивших и отправляемых на тюрьму, выводил из камер на допросы, санобработку, заполнял журнал наполнения, руководил раздачей пищи. При этом он не вникал, кто и за что сидит, не интересовался степенью доказанности вины, не возмущался совершенными преступлениями.

Крестьянин по натуре, он был далек от специфики милицейской службы и больше интересовался натуральным хозяйством, которое у него было довольно крепким. Тимшин жил в пригороде, где царил сельский уклад, и сменная работа его вполне устраивала, потому что, приспособившись немного подсыпать в дежурство, он имел двое свободных суток для работы в огороде и ухода за скотиной. Поскольку обитатели ИВС находятся в стрессовом состоянии и не отличаются аппетитом, он приносил с дежурства ведерко объедков, которые явно шли на пользу двум лоснящимся кабанчикам.