Тан, воспользовавшись тем, что мой отец отвел от него взгляд, попытался атаковать — и тоже не смог ничего противопоставить невидимому щиту. Череда ударов кинжалами посыпалась на преграду с такой быстротой, что я просто не успевала следить. Отец же просто сделал шаг вперед, легко, словно меч был бутафорской игрушкой, рубанул Тана.

Я вскрикнула, с трудом подавила желание закрыть глаза.

И перевела дыхание, когда Тан легко, грациозно, словно акробат, ушел от удара. На миг у меня даже мелькнула мысль присоединиться к ним с Хадалисом, но я не настолько сошла с ума, чтобы не осознавать своей беспомощности. Только под ногами буду путаться.

И почему эта проклятая аркана не «включается» по моему желанию?

Так, нужно срочно разозлиться. Я смогу. Я должна защищать тех, кто мне дорог, тех, кого люблю. Тем более что это чудовище — мой отец и все происходящее напрямую связано со мной. Пусть я пока и не понимаю, каким именно образом. Одно знаю точно — никогда не прощу себе, если с кем-то из них что-то случится.

— Это все бессмысленно, — сказал мой отец, когда Тан отступил, собирая силы для нового броска. Хадалис стоял сзади и тяжело дышал, но приноравливался к удару, держа меч двумя руками. — Ну правда, все здесь знают, что никому не под силу со мной справиться, но зачем-то продолжают валять дурака. Я всего-то хочу, чтобы Маша пошла за мной. И исполнила свое предназначение.

— Свиршев огрызок тебе, а не Маа’шалин, — зло сплюнув алый сгусток, прорычал Хадалис.

Отец и ухом не повел, только протянул ко мне руку.

— Ты же не хочешь этого, правда, Маша? — спроси он зловеще. — Не хочешь, чтобы я превратил их в пепел. Или в камень. Или сперва в камень, а потом в пепел. Моя драгоценная доченька никогда не была бессердечной. И сейчас не пойдет против своей природы.

— Не слушай его, — предупредил Тан, — он просто морочит тебе голову.

Мне очень хотелось верить, что в самом деле морочит. Но внутреннее чутье подсказывало: нет, не морочит. И я никогда не прощу себе, если по моей вине пострадают другие.

Я даже почти сделала шаг вперед, но Тан грубо одернул меня.

— Нет, Маа’шалин, — сказал в ответ на мое безмолвное негодование. — Речь идет не только о тебе. Если ты в самом деле так нужна ему со всеми своими «странностями», то наверняка для того же, для чего всем кхистанджутам требовалась безграничная власть.

— Боги, какой ты скучный и занудный. А я еще думал, что в кои-то веки нашел умного крэсса.

На этот раз я даже не успела понять, что произошло. Помню только, что вот мы с Таном стоит плечом к плечу — а в следующую секунду я уже барахтаюсь в воздухе, отчаянно пытаясь не упасть прямо в «гостеприимные» объятия моего отца. И тщетно: меня утянуло под надежную защиту его невидимого купола. Я брыкалась, кричала, пыталась даже укусить его, но добилась лишь крепкой оплеухи, от которой потемнело в глазах.

— Прости, мое сокровище, — сказал он с сожалением настоящего садиста, которого вынудили пускать в ход свои излюбленные пытки. — Будет лучше, если ты перестанешь сопротивляться, и мы тихо-мирно, не поднимая лишнего шума, уйдем.

— Только если переступить через меня, — услышала я знакомый голос.

Нет, боже, только не Граз’зт!

Я открыла глаза, надеясь, что это были всего лишь мои слуховые галлюцинации. Увы, он в самом деле стоял там: расслабленный, со знакомым оскалом разозленного хищника, и со своим вездесущим топором.

— Пожалуйста, не нужно… — взмолилась я едва слышным шепотом.

— Я не отдам тебя ему, веснушка, — пожал плечами Рогалик. — Это не обсуждается.

— А я не собираюсь обсуждать свою дочь с кем-либо, — тем же вальяжным тоном сказал отец. — И раз уж нам никак не найти общего языка, то незачем и стараться.

Я пыталась схватить его за руку, но он приколотил меня взглядом к земле. Почти буквально: невидимые толстые штыри словно прошили мое тело, вросли в землю, словно стальная лоза. И не пошевелиться, и даже рта не раскрыть.

А потом время потекло так медленно, что воздух стыл у меня на глазах, превращаясь в невидимое желе, в котором фигуры тех, кого я люблю, двигались слишком медленно против одного единственного противника. Он словно повелевал временем, замедлял и ускорял его по собственному желанию.

Отцу, очевидно, надоело прятаться в своем коконе, потому что, когда Граз’зт размахнулся для удара, его топор не встретил преграды. Правда, и голову отца не раскроил. Просто рассек воздух в том месте, где тот только что стоял.

Это безумие какое-то. Голова отказывалась воспринимать реальность, в которой мой отец и мой дорогой мужчина пытались убить друг друга, а я желала смерти одному из них. Такое в страшном сне не приснится. Такое даже представлять больно.

Тан и Хадалис зажали отца с двух сторон, Граз’зт напирал спереди, и все же этот кхистанджут не выглядел хоть сколько-нибудь обеспокоенным. Напротив, он словно развлекался происходящим, как здоровенный пес, которого, наконец, спустили с привязи и наградили парочкой игрушек. И пока эти «игрушки» пытались вышибить из него дух, он вальяжно отмахивался от них, всем видом давая понять, что пока не пустил в ход и малой толики своей силы.