Я так увлекаюсь разглядыванием секретарши Валерия Харитонова, что пропускаю мимо ушей половину того, что она говорит. Хотя не уловить суть невозможно. Кажется, я выпала из жизни на добрые полминуты, но все это время мне долдонили одно и то же:

— Я повторяю, у него плотное расписание, вы можете прийти в другой день, по записи, или попробовать дождаться, когда у него появится свободная минутка. Но на последнее я бы не слишком рассчитывала, — причем сказано это так, что в моем случае вероятность уменьшается минимум вдвое. Отлично…

Однако, судя по всему, у владельца кабинета иное мнение по этому вопросу, а спорили мы достаточно громко, чтобы Харитонов старший услышал и лично вмешался:

— Вероника, пропусти ее.

Вот так я и оказываюсь внутри кабинета, подавляющего во всех смыслах. Тяжелая цветовая гамма, массивная мебель, просто абсурдные площади и строгий владелец, едва потрудившийся мне кивнуть.

— Не думал, что у вас хватит мужества прийти сюда, — сообщает Валерий вместо приветствия.

Недружелюбный прием не удивляет совсем. А то, что мне не предлагают присесть для разговора, даже в некотором роде радует. Значит, прием будет предельно коротким, что более чем устраивает. Совершенно не настроена здесь задерживаться дольше необходимого.

— Я бы назвала это скорее безрассудством.

— Может статься, и так. Зависит от цели визита.

Он кладет сцепленные в замок руки на стол, отставляя большие пальцы. Настроен враждебно, хоть и не подчеркивает. Будучи врачом Кирилла, я намеренно сводила общение с его родителями к минимуму, но все равно успела заметить, насколько опасен Валерий. От таких людей я всегда предпочитала держаться подальше. С ними невозможно договориться. У них лишь одна методика, которая подойдет не каждому: давить, пока противник не сломается. На это способны только по-настоящему безжалостные люди. Я с такими практически не сталкивалась. Отец, Кирилл, да и почти все мои знакомые их уровня, действуют иначе. Они сладко поют и заманивают, соблазняют. С ними можно торговаться, но здесь… Я пришла к Харитонову-старшему на свой страх и риск, от меня ему не нужно ничего, кроме отсутствия в жизни сына. Но он прямой как жердь. Черствый, холодный, совсем не умеющий юлить. Возможно, он ответит на вопрос, от которого уходит Кирилл.

— Я хочу знать, что вы намерены предпринять в отношении своего сына.

Он усмехается и пожимает плечами.

— Ничего. Мое дело маленькое: ждать, анализировать, в крайнем случае корректировать план.

— План? — мрачнею. — Пока что его суть, как я поняла, выгнать сына из своей жизни и разрушить исследовательский центр…

— Нет, милочка. — Он расцепляет замок рук и раздраженно откидывается на спинку кресла. — Я никого не выгонял, а всего лишь поставил ультиматум: или развод и сожительство с вами, или прелести прошлой комфортабельной жизни. Он решил от всего отказаться: исследовательского центра, наследства и прочего, прочего. — Пренебрежительный жест ладонью. — То, что он поспешил собрать свои вещи — его личный выбор, и я здесь ни при чем, как вы понимаете.

— И вы правда оставите все свое имущество посторонним? — спрашиваю потрясенно.

— Все говорят об этом так, будто я уже на смертном одре, — бормочет Харитонов-старший себе под нос. — Нет, я не оставлю это чужим, я намерен завещать все Кириллу, но только мой сын должен, в свою очередь, завещать все внукам. Иначе быть не может и не будет.

Я сглатываю.

— Но вы сказали…

— Не волнуйтесь, — отмахивается он и вдруг обращает все внимание на меня. — Я много обо всем думал и нашел… иной выход из положения. Не переживайте, счета Кирилла уже размораживают, а завещание не изменится, хоть меня и удивляет ваша обеспокоенность данным вопросом при финансовой мощи семьи Елисеевых. — И снова скучающий жест.

Я вообще ничего не понимаю, но чувствую, что грядет что-то очень и очень плохое.

— Что вы сделали? — спрашиваю хрипло.

Кирилл

— Вы абсолютно уверены? — спрашиваю в трубку.

То, что из банка звонят и извиняются за неудобства, связанные с замороженными счетами, которые снова в порядке, кажется чем-то невероятным. Я, конечно, подозревал, что отец изменит решение, но не настолько же быстро.

— Я уверена, — несколько раздраженно повторяет девушка.

— Конечно. Спасибо.

Дверь моего кабинета распахивается без стука. На пороге Мурзалиев, всклокоченный, в криво надетом халате. Он пытается остановиться, сфокусировать внимание на мне, но, похоже, не может. Мечется по помещению, будто раненый зверь.

Раньше — до того, как он подставил меня с Жен, я бы обязательно спросил, что случилось. Уж точно не стал бы усугублять, но наши отношения испорчены безвозвратно. Он перешел черту, и дальнейшее панибратство с ним я разводить не собираюсь. Я и так позволяю ему слишком многое.

— Вас стучаться не учили? — спрашиваю сухо.

Но Рашид на это не реагирует, он просто останавливается у окна и вдруг сообщает:

— Нам отказали в финансировании проекта. Комитет изменил решение. Группу отобранных пациентов необходимо расформировать в кратчайшие сроки.

Сердце пропускает удар, а сам я аж подскакиваю. Я очень надеялся на этот проект, потому что даже если сейчас Жен в порядке, не за горами тот день, когда это изменится. И это исследование будет ей нужно, как никому…