Первым желанием Потоцкого было немедленно же покарать предательницу, однако же он посоветовал возмущенному супругу, руководствующемуся чисто личными мотивами, проявить терпение. Он должен подождать, ему придется подождать. Более чем вероятно, этот полковник в ближайшие месяцы будет убит или ранен, скорее всего во время военной кампании бдительность со стороны официальных органов в Польше ослабнет, и тогда они смогут разобраться с двумя женщинами в отдаленном поместье. Но только лишь при условии, что мстительный Груновский не станет действовать раньше времени. Иначе он все испортит.

– Вы не сделаете ничего подобного! – сказал Потоцкий. – Вы этим добьетесь только того, что их обеих отошлют во Францию, где мы их в жизни не сможем достать. Вы, граф, отчасти виноваты в том, что произошло. Вы переоценили свою жену, и я не могу не признать этого. Вы и в дальнейшем допустили ошибку, позволив ей в ту ночь отправиться к Мюрату и тем самым сбежать. Но я не обвиняю вас, как это делают другие, уверяю вас! А теперь мы должны затаиться.

Пусть все позабудут об этом скандале. Пусть все считают, что вы потеряли свою жену, а вы ждите моей команды.

– Я прошу вас только об одном, – сказал Груновский. – Дайте мне слово, что, когда придет время заняться ею, вы поручите это дело мне. И только мне, я сделаю то, что сочту нужным. Это мой долг, долг мужа.

– Обещаю, что поручу это вам, – заверил графа Потоцкий. – Когда мы получим возможность наказать графиню за измену, я сам пошлю за вами. А пока вам необходимо примириться с ситуацией.

Груновский встал и поклонился.

– В соответствии с вашим распоряжением я не стану ничего предпринимать, пока вы мне не скажете.

– Прекрасно. – Граф протянул ему руку. – Имейте терпение, – добавил он тихо, – и мы сможем за все отплатить.

Три понтонных моста пересекли Неман, саперы сверху налаживали каркасы, чтобы можно было положить деревянное покрытие. Вся эта работа заняла несколько недель, и после того, как понтоны были закончены, они несколько дней просто отдыхали, купаясь, рыбача и развлекаясь с польками, которые просто осаждали их лагерь. Мосты были сделаны великолепно и могли выдержать полмиллиона человек, их лошадей, артиллерию и обозы, которые понадобятся, чтобы все это переправить в Россию.

Утром двадцать четвертого июня они ждали под жарким летним солнцем. Среди саперов бытовала примета, что до начала наступления никто не должен ступать на мост, пока по нему не пройдет авангард. В течение нескольких недель, пока строились мосты, здесь было полно солдат. Лагеря росли по берегам реки, как грибы после дождя, – палатки, хижины, бивуаки, кибитки, лошади, артиллерия и груды провианта и амуниции. Здесь были и солдаты, и квартирмейстеры, и артиллеристы, и повара, и связные, и хирурги с санитарами, а штабисты прибывали в своих экипажах и занимали самые удобные помещения. Это было вполне в духе штабных офицеров и всех приближенных к генералитету, всех, кто редко бывает на поле сражений, что и вызывает к ним в армии всеобщую ненависть.

Здесь были также женщины и дети, чье присутствие вносило еще большую сумятицу в огромный табор. По ночам горели костры и слышались песни, некоторые солдаты убегали с польками, но их чаще всего ловили и расстреливали на месте. Кирасиры, стрелки, польские уланы, императорские гренадеры, Седьмой, Десятый и Четырнадцатый артиллерийские полки, военная полиция и обозы, корпус военных врачей – это лишь часть полков самой большой и победоносной армии в мире. Здесь были люди с юга и севера, с запада и востока, а также из центральной части Франции, все они говорили на разных наречиях и с трудом понимали друг друга. Здесь были люди всех народностей, оказавшихся под французским владычеством, – итальянцы, сербы, шотландские и ирландские эмигранты, поляки и некоторое количество предателей-англичан, к которым присоединились двадцать тысяч враждебно настроенных пруссаков и тридцать тысяч ненадежных австрийцев, принудительно рекрутированных Наполеоном.

Утром двадцать четвертого, через два часа после рассвета, три колонны двинулись к берегу Немана и остановились у трех мостов. Это был кавалерийский полк, один полк кирасиров маршала Гуше и два пехотных полка корпуса маршала Нея. По сигналу, поданному из центральной колонны верховым офицером в яркой кирасе и кивере с красным плюмажем, первые лошади и солдаты вступили на понтонные мосты. Те, кто находился сзади, приветствовали их громким криком. Сначала крик был нестройным и неуверенным, однако по мере того, как ручеек перешел в широкий поток, крик становился все дружнее и громче. Он катился и достигал передовых отрядов, грохоча, как гром. Солнце поднималось все выше, и люди под своими плотными мундирами обливались потом, под их размеренным тяжелым движением потрескивали мосты, которые сверху слегка заливала вода. До темноты двадцать тысяч человек и тысяча лошадей пересекли границу с Россией. Вторжение началось.

Де Шавель в последние три дня передвигался в составе наполеоновской свиты; Наполеон встретил его весьма холодно по возвращении из Чартаца. Он был полностью осведомлен о причине отсутствия главы разведывательной службы, и известие о том, что его предполагаемые союзники в Великом Герцогстве шпионят за ним, в сочетании с подробностями дурацкой интриги, в которую оказались втянуты Мюрат и какая-то женщина, были причиной его дурного настроения, которое он не замедлил излить на Де Шавеля.

– Надеюсь, вы сами не путаетесь с этой графиней Груновской, – сказал Наполеон, глядя на полковника жесткими, как камни, глазами, свинцовый блеск которых свидетельствовал о том, что император был готов взорваться. Де Шавель ответил быстро и спокойно: