У Бугорина он ходил в фаворитах. Олег неизменно нам сообщал, как здраво мыслит достойный Стефан. Никакого сравнения с болгарином, который где надо и где не надо демонстрирует свою автономность.

Однажды за завтраком мы поспорили.

— Естественно, что он тебе нравится. Он говорит именно то, что тебе хочется услышать.

— Да. И это его достоинство. У нас одинаковый взгляд на мир.

Я возразил:

— Не ошибись. Тут есть привходящие обстоятельства.

— Какие?

— Славянское гостеприимство. Прекрасный отель. Прекрасный корм.

Марианна Арсеньевна усмехнулась. Бугорин, наоборот, озлился.

— Все ерничаешь?

Его реакция оставила меня равнодушным, зато уязвила ее улыбка. Я буркнул:

— И Прекрасная Дама.

Она и на этот раз промолчала. И вновь усмехнулась — с неясным вызовом.

Бугорин сказал:

— Профессор Планинц один из тех настоящих людей, которые отнюдь не считают распад своей родины правомерным.

— Пусть он это скажет своим сородичам.

— Скажет. Дай только уняться хмелю. Там выбор сделан не окончательно.

— Ну, разумеется. Как у нас.

— Наш — тоже сделан не окончательно, — торжественно подтвердил Бугорин.

— Балканский урок пошел не впрок, — сказал я мрачно. — Еще предстоит веселый банкет в «Славянском базаре». Побалуемся бифштексом с кровью.

— Это цинический пацифизм или пацифистский цинизм? — хмуро осведомился Бугорин. — Разница, впрочем, невелика.

Он дулся полдня. И не случайно. Конгресс не вполне оправдал ожидания. Все были благостны и приветливы, однако старательно избегали обязывающих заявлений. В этом гелертерском киселе центростремительный пафос Планинца, пусть и тонувший в оговорках, звучал для шефа волшебной флейтой.

Гости разъехались — слава Господу! — мы задержались на два денька. Этого требовали дела, кроме того, Марианна Арсеньевна уговорила нас съездить в Царское — в конце концов, мы все заслужили час поэтического досуга.

Тот длинный, элегический день стал больше чем праздником отдохновенья (забытое целебное слово). Он словно вобрал в себя все дары санкт-петербургского июня и неублажимого мира, который с такой безрассудной легкостью пренебрегает своим совершенством ради тысячелетий ненависти и этой крысиной борьбы за первенство. Доставшийся нам царскосельский остров был сложен из восхитительных кубиков, и каждый словно играл всеми гранями, щедро меняя цвета и краски. Воздух не только дышал и звенел, он и сиял, повиснув над нами, подобно световому столбу.

Было так солнечно и безгорестно, как не было уже сотню лет, задолго до моего рождения. Почудилось даже, что красота, созданная одновременным усилием неба и горсточки людей, сумевших выплеснуть все, что в них пело, вернет мне покой и равновесие.

Был тонкий запах волос, был голос с томительными низкими нотами и еле слышимой хрипотцой. И все было ею, и все это стало моим прибежищем и спасением.

Но, переполненный этим днем, я ощущал, что давным-давно был в моей жизни этот фонтан — молочница с разбитым кувшином, был и Кагульский обелиск, что вдоль Большого пруда я прогуливался, что видел сны о Большом Дворце.

— Спасибо, — сказал я Марианне.

Неожиданно она тихо выругалась. Бугорин весело рассмеялся, а я лишь спросил ее:

— В чем дело?

— Все в порядке, — отозвалась она. — Вы не забудьте оставить ваш отзыв о проведенном мероприятии в книге жалоб и предложений.

И тяжко вздохнула:

— Чтоб им аукнулось. Даже язык у нас украли. Мероприятие… будь ты неладно.

Я утешительно произнес:

— Если украли, то не у вас.

Она огрызнулась:

— Не в лоб, так по лбу. Не говорю на советской фене, зато матерюсь, как пьяный скобарь.

Я сознавал, что, долго глядя на это пустынное великолепие, можно не только воспарить. Можно взглянуть окрест себя и приземлиться в коммуналке — в невской цитадели их много. Не хочешь, а взвоешь над этой разгромленной, безжалостно развенчанной жизнью. Но я-то при чем и чем виноват?

— Не реагируй, — шепнул Бугорин. — Сегодня мадам у нас не в себе.

Прогулка имела драматургию: после памятника смуглому отроку сюжет завершался в лицейском корпусе.

Здесь-то произошла неожиданность. Я шел на встречу с прославленной кельей, с заветным четырнадцатым нумером, где Пушкин провел так много лет, отделенный лишь легкой перегородкой от точно такой же пущинской комнатки. Как всякий из приходивших сюда, я мысленно оживлял предметы — на этой кровати он привстал, а в эту стенку стукнул к Жанно: еще не заснул? И ждет ответа. Я был готов испытать волненье и не был обманут — оно пришло.

Но потрясение — необъяснимое, внезапное, как укол, как ожог — случилось пред комнатой Горчакова. Оно напомнило мне ту дрожь, которая прошла сквозь меня, когда я смотрел на его портрет. Вновь эта мелькнувшая тень зарницы, словно предшествующая прозрению. Вновь то же, взрывающее действительность, сближение времени и пространства, вдруг слившихся в точке пересечения. С минуту меня не покидало чувство, похожее на узнавание чего-то знакомого, пережитого, исчерпанного моим существом. Но — странным образом сохраненного силой, не имеющей имени. Недаром созвучие наших фамилий воспламенило в двадцатом веке воображение поэта.