— Пошли.

— Побежали!

Наперегонки с голодающими, я захватил табурет во главе самодельного стола. Эдик с таинственным видом достал бутыль темно-бордового вина, и разлил по бокалам, кружкам, стаканам да чашкам.

— Всем понемножку… — обольщающе тянул виночерпий. — По глоточку…

А доски гнулись от бесхитростной снеди!

Миски с «оливье» и селедкой под шубой соседствовали с жареной домашней колбасой. Посередке, в щербатой супнице, настаивался красно-янтарный борщ. Светилось белым и отливало розовым тонко нарезанное, дивно пахнущее сало. Еще теплые пирожки разморено выгибали гребнистые спинки.

— Так, — грея чашку в ладонях, Настя беспокойно осмотрелась. — А кто скажет тост?

— Я, — встала Рита, держа граненый стакан с вином, что просвечивало темным рубином, тая огонек в глубине.

Инна, сидевшая рядом со мной, беспокойно обернулась и положила мне руку на колено, словно боясь, что уведут ее «куклёнка».

Сулима оглядела всех, спокойно дожидаясь тишины, а когда зазвенело полнейшее безмолвие, неторопливо начала, не сводя с меня черных затягивающих глаз:

— Ровно год назад мы собрались у тебя, Миша, и с того дня все стало меняться к лучшему — и в твоей жизни, и в моей… У Светланы и Маши, у Инны… Ну, ладно, без имен! М-м… — она призадумалась. — Мы стали немного другими, потому что иным стал ты сам. Или был? — по Ритиным губам скользнула озорная улыбка. — Неисчислимая куча народу не сделает за всю свою жизнь столько, сколько тебе удалось… совершить, да, именно совершить за один этот год. И я желаю тебе расти и дальше, меняться самому и менять нас! За тебя, Мишечка!

— За тебя! — облегченно воскликнула Инна.

— За тебя! За тебя! — зашумела вся наша большая компания.

Сошлись сосуды, звеня и клацая, я чокнулся с Инной, дотянулся до Альбинки и Насти. Вино — густое, терпкое, пахучее! — как будто миновало желудок, сразу растекаясь по венам, грея, веселя и отпуская на волю.

Изнуренные долгой бескормицей одноклассники набросились на холодное и горячее без разбору, уплетая кулинарные изыски под свежий воздух и дружеские подначки. Уютная сытость пришла не скоро…

— Мон шер Мишель, — томно воззвал Зенков, ложкой ковыряя теплый еще, поджаристый биточек, — научно-техническое творчество молодежи увядает и чахнет, как «прощальная краса».

— Во-во! — поддакнул Андрей. — Цели нет.

Вдумчиво дожевав пирожок-кныш, я мотнул головой.

— Нам сейчас не цель нужна, а известность. Прислушиваются к тем, о ком говорят, — я смолк с ощущением, что важная мысль вильнула хвостом и ушла в глубину. — Есть одна идейка… Стоп. А вы чего? Где инициатива снизу?

— Так мы завсегда! — преданно вытаращился Дюха. — И вообще…

— Мон шер Андрэ, всегда завидовал твоему умению емко и ясно выражаться! А какая идейка?

— Электронная почта, — я на пальцах объяснил друзьям, что за зверь «E-mail», а по улице, словно контраста ради, прошествовала худощавая старуха с крючковатым носом и вечно поджатыми губами. Закутанная во все черное, она плыла зловещим «дореволюционным» пугалом, бросая на нас недобрые взгляды.

— Чё за ведьма? — громко прошептал Изя.

— Соседка, — боязливо ответила Настя, дождавшись, пока старуха скроется из виду. — Живет на даче, но каждый день ездит в церковь. А нас нехристями обзывает!

— Вот, взрослые вроде, — брезгливо скривил губы Женька, — а верят во всякую ерунду. И ведь не докажешь им ничего!

— А нам это зачем? — фыркнул я. — С какой стати что-то им доказывать? Пускай они обоснуют гипотезу бога, а мы послушаем!

— И вообще! — развоевался Андрей. — Отделили церковь от государства? Пора и от общества отделять! Пускай на квартирах собираются и полы лбами околачивают!

Зине антирелигиозная пропаганда надоела, и она капризно испустила:

— Музыку! Где музыка?

Изя, спешно набив рот колбасой, вылез из-за стола, вытирая руки о штаны под горестные Алькины вздохи, и вот приложился к скрипке, взмахнул смычком. Я поразился — тонкие пальцы Динавицера извлекли не жалкие взвизги самодеятельного лабуха, а музыку. Ритмы прихотливо менялись, но тема звучала единая — томные цыганские перепевы, то с налетом неуемного страдания, то шальные и страстные, зовущие вдаль, в степь, за край…

— Ай, да нэ-нэ… — заунывно тянул Изя, встряхивая кудрями.

Светлана подыграла ему на гитаре, добавляя разгульных нот, и вот вышла Рита, изображая Эсмеральду. Затянув на узенькой талии старую, вылинявшую скатерть, она закружилась в танце, сочетая изящное фламенко и удалую таборную пляску. Гибкое, сильное тело будто переливалось, следуя забористой мелодии.

Настя моя недолго держалась, тоже выбежала на травку, а Инна выступила третьей.

— Ай, красавицы! — дурачился Изя. — Ай, бахталэ ромалэ!