– Если Господь на стороне правды, то вы будете вознаграждены… как бы вы сказали? Тосетьне?

– Недурно, государь, – отозвался сэр Уильям. – Мы еще соделаем из вас шотландца.

На миг воздух сгустился, а Брюс застыл, не издавая ни звука.

– Я шотландец, сэр Уильям, – в конце концов проронил он сдавленным голосом.

Момент раскорячился, как ворона на суку, но это был сэр Уильям, учивший Брюса ратному делу с мгновения, когда его крохотная ручонка смогла как следует обхватить рукоять меча, и Брюс знал, что старика не устрашит насупленный юнец, граф он или нет.

Он питал симпатию к Древлему Храмовнику. С момента утраты Святой Земли орден мыкается по миру, и хотя присягал на верность только Папе, сэр Брайан де Джей – tulchan [16] в руках короля Эдуарда.

В конце концов Брюс чуть обмяк и улыбнулся невозмутимому, бесстрашному лику старца.

– В общем, завтра мы поохотимся и узнаем, охотятся ли за нами в свою очередь, – сказал он.

– Право, это вы толковито, – восхищенно выпалил Сим. – Ох, аки вы наостривши смышление, слухая вашу светлость, будьте уверены. И все едино, есть на той примке пятель. Оный Бьюкен может попытаться пересолить ваше хлебово, и охота есть самое подходящее для того место.

– Что он сказал? Примка? Пятель? – вопросил Брюс.

– Он приветствует ваш разум, острый, как клинок, государь, – саркастически перевел Киркпатрик на французский, – но объявляет о загвоздке. Бьюкен может попытаться испортить дело – пересолить вашу похлебку.

Брюс проигнорировал тон Киркпатрика, и Хэл понял, что этому человеку – уже не слуге, но еще не равному – такие вольности дозволительны. Этот Роджер Киркпатрик – сумрачный, нелюдимый от века – кузен юного Брюса, безземельный рыцарь из Клоузберна, где господствует его тезка. У сего же за душой ровным счетом ничего, и он привязан к состоянию графа Каррикского, аки вол к плугу. И так же уродлив, отметил про себя Хэл, – человек с вечно бегающими глазами, вынашивающий в темных глубинах потаенные мысли.

– Пересолить мое хлебово, – повторил Брюс и рассмеялся, добавив по-английски: – Право, Бьюкен может устроить это на охоте – щепотка стрел, чуток просыпавшихся арбалетных болтов… Вот потому-то мне и нужна горстка ваших всадников, Хэл Хердманстонский.

– У вас и своих есть толика, – указал Хэл, и Брюс улыбнулся, ощерив передние зубы, как хорек.

– Имеется. Аннандейлские, принадлежащие моему отцу и не вполне следующие за мной. Мои собственные люди из Каррика – добрые пехотинцы, горстка лучников и малость верных латников. Ни один не обладает умениями ваших плутов, и, что важнее, всех их тотчас распознают как моих собственных. Я хочу, чтобы Комины обеспокоились тем, кто есть кто, – особенно человек Бьюкена, некий Мализ.

– Сказанный с лицом как у горностая, – подсказал Киркпатрик.

– Мализ, – отозвался сэр Уильям, – Белльжамб. Брат Фаркуара, коего Эдуард Английский в этом году соделал архидиаконом Кейтнесса.

– Мерзопакостная свинья, – проговорил Киркпатрик. Лицо его напоминало маску ярмарочного фигляра, и Хэл едва не расхохотался, но благоразумно прикусил язык. Мысли у него в голове закружились круговертью.

– Убийства в секрете, – сказал он вслух, внезапно подумав, что не знает, спрыгнул бы его отец к Брюсу или к Баллиолу. Возможно, он взял бы сторону короля Иоанна Баллиола, Тум Табарда – Пустого Камзола, как по-прежнему законного короля шотландцев, оказавшись в лагере Баллиолов и Коминов. Хэл же, судя по всему, угодил к Брюсу – хотя каким образом, все равно загадка.

Сэр Уильям увидел уязвленное выражение лица Хэла. Он благоволил этому парню, родственнику и тезке его томящегося в оковах внука, и возлагал на него чаяния. При мысли о внуке в груди его всколыхнулась волна гнева на сэра Брайана де Джея, послужившего орудием отправки его сына в Тауэр. Он и внука Генри туда запроторил бы, подумал Древлий Храмовник, да не тут-то было; он ненавидит Сьентклеров за их влияние в ордене.

Хвала Всевышнему, вознес сэр Уильям, что внука Генри держат в пристойном английском поместье, дожидаясь дня, когда Рослин заплатит за его освобождение. В глубине души, заметенной холодными снегами зимы, он знал, что живым его сын из Тауэра уже не вернется.

И все же самым тяжким бременем у него на сердце лежало иное: судьба ордена, который – да возбранит сие Христос – де Джей может поставить на службу Длинноногому. День, когда Бедные Рыцари выступят против собратьев-христиан, будет днем их погибели – эта мысль заставила его тряхнуть убеленной сединами головой.

– Брань и в лучшем-то случае дело худое, – рек он, ни к кому в частности не обращаясь, – но усобица меж народом одной державы куда хуже.

Брюс, взиравший долгим взглядом на лиловую рубаху, встрепенулся и кивнул Киркпатрику. Сумрачно вздохнув, тот отдал ее. «Подобающее одеяние, чтоб трясти гузкой, – свирепо подумал Хэл. – Я связал себя путами с человеком, думающим чреслами».

В день, когда Бьюкен и Брюс пришли в Дуглас, припомнил он, было празднество Святой Димфны.

Святой покровительницы безумцев.

Замок Дуглас, позже в тот же день

Канун праздника Святого Брендана Путешественника, май 1297 года

Они ждали государыню, рыцарей, слуг, борзых, охотников и всех прочих, бестолково толпясь и обходя стороной уже разгорячившихся коней. Собаки скакали и вертелись, натягивая поводки, так что выжлятникам приходилось, ругаясь, распутывать сворки, дабы посадить их в деревянные клетки на подводах.