Макори вышел в сад, тесный и, как показалось, неряшливый: кусты наползали на дорожки, топорщили ветви без всякой гармонии, то тут, то там набросана была земля или камешки, будто следы оставили медведки или даже кроты, а садовники убрали кое-как. Присел на скамью, маленькую и узкую, словно предназначенную для ребенка. Ему самому здесь было неуютно, чувствовал себя слишком большим для этого мирка.

В голове звенели кузнечики, собрались из всего сада, в остальном он чувствовал, что вино не дало ему ничего, словно он пил родниковую воду. Чем-то сейчас занят отец, спасает свою шкуру или ждет ему одному понятных событий?

Отец… а ну его к демонам. У него есть еще один сын, послушная тень. А Макори с радостью устроил бы ему еще парочку разочарований, да посерьезней. Ну ничего, теперь сама жизнь постарается. Взял длинный узкий нож-анару, приставил к груди: главное, чтоб клинок по ребру не скользнул, уходя в сторону. С силой ударил. В глазах потемнело.

«Больно, — подумал он, отмечая, как мир, выступая из темноты, багровеет и стекает пятнами. — Кажется, попал».

**

— Ты очень много сумел, — беловолосый подросток, чуть прищурясь от еще яркого солнца, бросал зерна двум скачущим по земле неподалеку сорокам. — Даже не представляешь, насколько.

— И что мне с этих слов?

— Ты обладаешь свободой воли, — задумчиво продолжала Опора, словно его не слыша. — Да, на тебя стоило посмотреть…

— Любая лесная тварь обладает. Разве не тебе принадлежат слова, что не можешь никому ничего навязать? Даже тори-ай выбирали сами.

— Ох, я не о том.

Со стороны эти двое выглядели приятелями, присевшими на траву отдохнуть, только младший смотрел на птиц, избегая поворачиваться даже боком, словно не хотел показать лицо. Здесь, кроме осыпи, по которой скакали сороки, было много золотого донника, фигура старшего — а он держался поодаль — почти утопала среди листьев и стеблей.

— Я могу уйти в сон, как делают мои сородичи?

— Ты же пробовал, какого ответа желаешь? Увы, нет. У тебя не получится. Тебя держит не только ребенок, не только стрела, но все люди, помнящие тебя. Привязка к миру сильна… Но, если хочешь, попробуй еще — как сам недавно сказал, никто не может тебе запретить.

— Ты умеешь внушить надежду, воплощение любви и заботы…

— Ха, — резко выдохнув, создание мягко потянулось, покончив с зернами, и в следующий миг уже стояло в зверином обличье, чуть помахивая крыльями, словно разминая их.

— Ты когда-нибудь слышал о священной горе Огай?

— Не уверен.

— Конечно… сильно любопытство, но больно уж неприятна тема. Небеса однажды послали железо из своих рудников тамошнему храму. Кузнецы изготовили несколько клинков, и разослали по монастырям; один из них хранится под корнями черного дерева в Эн-Хо. Это очень сильная вещь, в ней слились труд людей и дар неба. Ей под силу то, чего не сможет обычное оружие, пусть хоть пять настоятелей прочтут над ним молитвы и начертят знаки на железе.

Энори слушал внимательно. Чуть отвернулся, а затем очень тихо и почти с нежностью спросил:

— Ну зачем?

Зверь сел, не отвечая, повел ушами и прикрыл хвостом лапы.

— Настоятель Эн-Хо знает?

— Знает, конечно, это передается от одного главы братства к другому. Но он об этом не думает. Для него клинок — священный дар, символ давней, лучшей эпохи.

— Разве была такая? Хотя это уже не важно… Исполнишь одну мою просьбу?

— Смотря какую, если ты попросишь загрызть всех твоих врагов…

— Я не хочу, чтобы Тэни погиб. Позаботься о нем.

— Я тебя правильно понимаю?

— Откуда мне знать! Я не обладаю прозорливостью Опоры! — резко отозвался Энори. — И нет, я еще ничего не решил, не спеши радоваться! Горы полны опасностей!

Большой белый зверь шумно, по-воловьи вздохнул, пушистые бока поднялись и опали.

— Ты невозможен. Я даю тебе все, чего хочешь, но ты опять недоволен.

— Лицемерная тварь… Может, покажешься им? Тебе скорее поверят.

— Не могу, — еле слышно вздохнула Опора.

— Ну хоть в чем-то у меня побольше возможностей, чем у ахэрээну! А теперь уходи, довольно с меня!

Огромный белый зверь поднялся, сделал несколько шагов по траве, сшибая пыльцу с гроздей соцветий:

Обернулся:

— Пойдем со мной. За что ты столь пытаешься держаться? — сказал мягким бархатным голосом, будто уговаривал ребенка. — Нет? Почему, скажи?

— Я хочу остаться собой.

**

На сей раз и в легких сумерках все трое не рисковали выйти из защищенного места, что уж говорить о времени, когда почти стемнело. От заката осталась бледно-желтая полоса на свободном от ветвей кусочке неба. Но, услышав легкий треск на краю поляны, Лиани приблизился — и почудилось, будто и защиты нет никакой, а он стоит один в надвигающемся, смыкающим ветви и стволы ельнике. Голос исходил с той стороны круга, тихий и ясный.