– Ваш совет, Клервиль, – сказала я, – великолепен, сомнений нет, однако вряд ли он мне необходим. У меня уже есть опыт в области порока, и душа моя не требует подкрепления. Я иду той же дорогой, что и вы. Поэтому обещаю, что вы не увидите во мне замешательства или колебания в любом деле, которое принесет мне материальную выгоду или удовольствие.

– Милая моя, – нежно произнесла Клервиль, привлекая меня к себе, – я тебя умоляю: никогда не сворачивай с этого пути и не служи другим богам.

Как-то раз, после этого разговора, Клервиль заехала ко мне и предложила нечто неслыханное. Я забыла сказать, что в это время начинался Великий Пост.

– Ты не желаешь совершить религиозный обряд?

– Вы с ума сошли!

– Нисколько. У меня недавно появилась совершенно потрясающая идея, и мне нужна твоя помощь. В кармелитском монастыре есть один тридцатипятилетний монах-послушник, на мой взгляд это не просто великолепный мужчина, а само средоточие всех мужских достоинств; я присматриваюсь к нему уже полгода и твердо решила, что он должен удовлетворить меня, поэтому мы сделаем так: пойдем к нему на исповедь, расскажем ему что-нибудь непристойное, он возбудится, и я абсолютно уверена, что большего не потребуется, потом затащим его в укромное местечко, лучше всего в его келью, и выжмем из него все соки. Но это ещё не все: после этого отправимся на причастие, украдем облатки, принесем их домой и найдем другое, совсем нехристианское, применение этим отвратительным символам.

Я пришла в восторг, но осмелилась заметить, что из двух этих предложений первое вдохновляет меня больше.

– С тех пор, как я перестала верить в Бога, – пояснила я, – профанация, которую вы предлагаете, кажется мне чистейшим и в высшей степени бесполезным ребячеством.

– Верно, это ребячество, – ответила она, – я и не отрицаю этого. Однако оно воспламеняет моё воображение, кроме того, такие поступки надежнее всего оберегают от возврата к предрассудкам, потому что нельзя всерьез принимать вещи, с которыми обращаются подобным образом. Стоит ли добавлять к этому, что я все ещё сомневаюсь в твоей непреклонности?

– Ах, Клервиль, выбросьте из головы все свои сомнения! – возмущенно заговорила я. – Вы ошибаетесь, дорогая, и быть может, мой атеизм укоренился ещё глубже, чем ваш. Во всяком случае он не покоится на таких глупостях, какие вы предлагаете. Да, я присоединюсь к вам, потому что эта затея вам нравится, однако для меня это будет просто мимолетным развлечением, но ни в коем случае не послужит укреплению моего духа.

– Если хочешь, Жюльетта, – кротко сказала Клервиль, – мы сделаем это ради одного лишь развлечения.

– Соблазнить монаха через посредство исповеди – прекрасный и достойный поступок, однако, согласитесь, звездочка вы моя путеводная, что осквернить круглый кусочек теста, который по чистой случайности сделался святыней для идиотов, – это то же самое, что разорвать или сжечь клочок бумажки.

– Согласна с тобой, но твой клочок бумажки не является священным атрибутом, между тем как половина Европы придает исключительное значение облатке, которую они с трепетом называют телом христовым, и распятию, вот почему я обожаю профанировать их: я оскорбляю тем самым общественное мнение, которое немало меня забавляет, я плюю на предрассудки, которыми меня пичкали в детстве и отрочестве, я изгоняю их из своего сердца, и это меня возбуждает в конце концов.

– Тогда идемте, – сказала я, поднимаясь.

Наши простые безыскусные туалеты как нельзя лучше соответствовали нашему намерению; брат Клод, несомненно, принял нас за образцовых добропорядочных прихожанок и немедленно занял свое место в исповедальне.

Первой открыла огонь Клервиль. Когда настала моя очередь, я поняла по напряженному молчанию бедного монаха, что моя подруга ринулась в атаку с открытым забралом и что следует изменить тактику.

– О, отец мой, – проворковала я, – снизойдете ли вы выслушать ужасные вещи, в которых я хочу исповедаться.

– Мужайтесь, дитя моё, – запинаясь, пробормотал Клод, – ибо велика доброта и милость Господа, и Он поймет вас. Так в чем вы хотите признаться?

– В тяжких прегрешениях, отец мой, в грехах, на которые каждодневно толкает меня моё невероятное распутство; хотя лета мои невелики, я нарушила все заповеди, а главное, я перестала, – да, да, перестала! – молиться, и душа моя не принимает Бога. Помолитесь же за меня, потому что я в полном отчаянии! А мои отвратительные поступки… Вы содрогнетесь, когда о них услышите, и я право не решаюсь…

– Вы замужем?

– Да, святой отец, но не проходит и дня, чтобы я не обманывала своего супруга самым отвратительным образом.

– Выходит, у вас есть любовник или, может быть, виной тому общество, в котором вы живете?

– Меня постоянно терзает непонятная, неукротимая страсть к мужчинам, да и к женщинам также. Страсть ко всему развратному…

– Может быть, все дело в вашем темпераменте? Возможно, он слишком несдержан…

– Не то слово, отец мой! Он у меня ненасытен. Он все глубже и глубже увлекает меня в пучину порока, и я боюсь, что не выдержу больше, и никакая религия мне не поможет. Но смею ли я признаться, что прямо сейчас, в этот самый момент, я испытываю удовольствие от нашей тайной беседы, у меня уже начинаются судороги… Я знаю, что нет мне прощения, но ведь я пришла сюда в поисках Бога, и кого же вижу в этом святом месте? Обольстительного мужчину в рясе, но, увы, не Спасителя. Бедняга дрожащим голосом прервал мои излияния: