Акт милосердия, который ты собираешься совершить по отношению к нуждающимся родителям Августины, обладает всеми неприглядными атрибутами жалости и сочувствия, то есть тех чувств, которым, насколько я понимаю, ты не очень-то подвержена. Благотворительность плодит только ничтожеств, Жюльетта, а добросердечие – только врагов. Поверь моим словам, прими мои взгляды на эти вещи, и ты никогда не будешь об этом жалеть.

– Такие принципы близки моему характеру, именно они сделали меня счастливой, – ответила я великану. – Добродетель всегда была мне противна и не доставляла радости. – И чтобы добавить веса своим словам, я поведала ему, как однажды мимолетное, длившееся краткий миг добродетельное чувство разорило меня и едва не стоило мне жизни.

– В этом смысле мне не в чем себя упрекнуть, – заметил Минский, – с самого раннего детства в моём сердце ни на миг не возникали подобные гнусные чувства, последствия коих настолько пагубны. Я ненавижу добродетель не меньше, чем религию, я считаю смертельно опасной и ту и другую, поэтому никогда не попаду в их сети. Жалею я только о том – я уже говорил об этом, – что на моей совести так мало преступлений. Преступление – это моя сущность; оно, и только оно, поддерживает и вдохновляет меня, это единственный смысл моей жизни, и она была бы тоскливым и бесцельным существованием, если бы я перестал совершать хотя бы по одному преступлению в час.

– Из всего, что вы мне рассказали, я могу предположить, что вы были палачом своей семьи.

– Увы, мой отец ускользнул от меня, и я до сих пор страдаю от этого. Он умер, когда я был ещё слишком молод. А все остальные погибли от моей руки; я уже рассказывал вам о том, как убил мать и сестру, иногда мне хочется, чтобы они снова оказались живы, чтобы я ещё раз мог испытать удовольствие, убивая их. А что мне осталось сегодня? Я могу приносить в жертву только ничтожных существ, в моём сердце больше нет прежней радости, все удовольствия кажутся мне пресными, бледными, и мне тяжело и грустно…

– Ну что вы, Минский! – воскликнула я. – Напротив, я считаю вас счастливым человеком; я также вкусила эти наслаждения, правда, не в такой мере… Ваши воспоминания, друг мой, чрезвычайно взволновали меня, и я хотела бы попросить вас об одном одолжении: позвольте мне побродить по многочисленным залам вашего замка, насладиться вашими бесчисленными прелестницами, откройте мне врата в этот безбрежный мир зла, и я удобрю его спермой и трупами.

– Я сделаю это только при одном условии: я не прошу, чтобы вы подставили мне свой зад, ибо это убьет вас, но я требую смерти вашего юноши, – сказал Минский, имея в виду Зефира.

Колебание моё продолжалось одно мгновение… Моей груди коснулось ледяное лезвие стилета.

– Выбирайте, – продолжал злодей, – или смерть или наслаждения, которыми полон мой дом.

Да, друзья мои, несмотря на свою привязанность к Зефиру, я отдала его, но разве могла я поступить иначе?

Мы перешли в соседнее помещение, служившее столовой, где к нам присоединились мои спутники и где Минский, прежде чем похвастать своими владениями, угостил нас необыкновенным во всех отношениях обедом. Стайка полуобнаженных мальчиков внесла блюда с экзотическими фруктами, пирожными, кувшины с молоком и подогретыми напитками, и, выставив яства на стол, они начали проказничать и принимать позы, одна обольстительней другой. Мы трое отобедали легкими блюдами, а хозяин предпочел более солидную пищу: восемь или десять колбас, начиненных кровью девственниц, и два пирога с мужскими яичками – этого, по его словам, было достаточно, чтобы заморить червячка; кроме того, его огромный желудок вместил в себя восемнадцать бутылок греческого вина. Вслед за тем он, без всяких причин, придрался к своим пажам, высек шестерых, порвав им кожу в клочья, и кулаками избил до бесчувствия ещё шестерых. Когда один мальчик осмелился сопротивляться, злодей поломал ему руки, словно то были спички, проделав это со спокойной сосредоточенностью, двоих других исколол кинжалом, и мы приступили к обходу замка.

В первой, очень большой комнате, куда мы вошли, обитали несколько десятков женщин в возрасте от двадцати до тридцати лет. Едва мы переступили порог, двое палачей – очевидно, таков был здесь заведен порядок – схватили одну из них, сорвали с неё одежду и повесили несчастную прямо на наших глазах. Минский подошел к телу, которое ещё дергалось в предсмертных конвульсиях, и начал щупать и пробовать на зуб ягодицы; тем временем остальные женщины быстро выстроились в шесть рядов. Мы обошли замерший строй и внимательно осмотрели каждую. Они были одеты таким образом, чтобы ни одна из прелестей не оказалась спрятанной от взора: наброшенная на тело прозрачная накидка оставляла открытыми груди и ягодицы, однако влагалища были прикрыты, так как Минский предпочитал не видеть алтарь, на котором редко совершал службу.

В соседней комнате, меньшей, чем первая, стояли двадцать пять кроватей; это была лечебница для женщин, заболевших или покалеченных неистовым монстром.

– Тех, кто болен серьезно, – сказал мне Минский, открывая окно, – я перевожу в более серьезное место.

Вообразите наше изумление, когда, выглянув во двор, мы увидели внизу медведей, львов, леопардов и тигров с голодными глазами и оскаленной пастью.

Я невольно поежилась и заметила:

– Вот уж действительно, такие лекари быстренько избавят от любой болезни.

– Разумеется. Здесь больные в мгновение ока излечиваются от всех недугов. Это – быстрый и эффективный метод, к тому же и воздух не заражается при этом. Изнуренная болезнью женщина не годится для утех, так что лучше всего избавиться от неё сразу. Кроме того, я экономлю таким образом деньги. Согласитесь, Жюльетта, что нет никакого смысла кормить дефективных самок.

В остальных сералях было то же самое: непременно повешение одной жертвы и обход выстроившихся, трясущихся от страха рабынь. В помещении для больных Минский отобрал шестерых несчастных и собственноручно вышвырнул их через открытое окно во двор, где голодные звери сожрали их без остатка за несколько минут.