– Эй, потаскуха, – окликнул ее брат, – кажется, ты сейчас будешь извергаться, я вижу это по твоим мерзостям.

– Клянусь спермой, – зарычала она, – я хочу кататься по полу и вываляться в дерьме, которым все здесь забрызгала эта маленькая стерва.

– Вы с ума сошли! – воскликнула Олимпия.

– Нет, я просто хочу удовлетворить свои желания, и ничего больше.

Она сделала все, что хотела, и с головы до ног измазанная нечистотами, содрогнулась в неистовом, похожем на припадок, оргазме.

После этого Боргезе приступила к исполнению приговоров.

– Погодите, – сказал капитан, увидев, что Олимпия берет из камина горячую кочергу, чтобы прижать ее к груди Розины, – я должен насладиться этой женщиной, пока вы ее пытаете.

Он совершил акт содомии; Олимпия поставила клеймо.

– Ах ты, лопни мои яйца! – кричал он. – Как приятно сношать человека, который корчится от боли! Несчастен тот, кто прожил всю жизнь и не изведал такого наслаждения! Природа не придумала ничего, что могло бы сравниться с ним.

Обезумевшая от ужаса Эрнелинда, оказавшись в лапах родного отца, который прежде всего прочистил ей задний проход, приняла жуткое наказание, предписанное моей подругой; остальная часть программы была выполнена с такой же точностью и неукоснительностью; все мы испытали оргазм, который, впрочем, не успокоил наши чудовищные страсти.

Карлсон, неистовый и разъяренный, как скандинавский воин – позже он признался мне, что его вдохновила на это моя задница, – устроил настоящую бойню своим детям: он бил, истязал, сношал их без разбору, а мы, трое женщин, хозяек этого страшного бала, ласкали друг друга, наслаждаясь зрелищем, которое напоминало загон для овец, куда ворвался голодный волк.

– Вставай, сука! – эти слова капитана, который в эту минуту содомировал меня и тискал ягодицы Олимпии и Раймонды, были обращены к Розине. – Пришла твоя очередь, мерзкая тварь, теперь ты будешь пытать своих отпрысков. А ты, Карлсон, приставь свой кинжал к сердцу этого ничтожества, и если она посмеет ослушаться, коли ее насмерть.

Розина ахнула и зашлась в рыданиях.

– Держи себя в руках, – посоветовала ей Олимпия, – выражение горя и отчаяния ещё больше возбуждает нашу жестокость. Перестань плакать, иначе будет ещё хуже.

– Возьми старшую дочь за волосы, – командовал Боршан, – и жди указаний Клервиль, за ней выскажется Боргезе, а слово Жюльетты будет последним.

– Я повелеваю этой жалкой женщине, – сказала моя подруга, – пустить кровь из груди своей дочери.

Розина застыла, будто застигнутая параличом; острие кинжала Карлсона впилось в ее кожу, и она повиновалась.

– Каково ваше желание, Олимпия?

– Пусть она зальет ягодицы дочери расплавленным воском. И снова минутное замешательство и упрямство, снова укол кинжала, и снова повиновалась несчастная Розина.

– Ваше слово, Жюльетта.

– О, я бы хотела, чтобы мать устроила хорошую порку этой девочке, чтобы кровь лилась ручьями.

Вы не представляете себе, с какой неохотой исполнялось моё желание! Вначале удары были совсем слабые и не оставляли даже следов, но кинжал Карлсона сделал свое дело, Розина заработала хлыстом поживее и некоторое время спустя содрала кожу с ягодиц дочери. Еще более жестокие страдания выпали на долю остальных детей. По моему желанию Франсиско содомировал старшую сестру и терзал при этом свою мать; во время этой процедуры Боршан сбросил сперму в мой задний проход.

– Лопни мои глаза, – выругался капитан, извлекая свой орган, все ещё твердый и разбухший, – мне надоели детские забавы, не пора ли перейти к делу? Для начала свяжем всех четверых вместе так, чтобы они составили одно целое.

– Хорошо, и что дальше?

– Потом каждый из нас возьмет горячую кочергу и немного поворошит эту кучу падали...

Целый час раздавались истошные вопли, шипела кожа, пахло паленой плотью, затем капитан строго произнес:

– Возьми кинжал, Розина, и всади его в сердце сына, а его пусть поддержит отец.

– Нет, злодей, ни за что! – простонала мать. – Я скорее всажу его в свое сердце... – И она покончила бы с собой, если бы я вовремя не перехватила ее руку.

– Ты подчинишься, гнусная тварь! – взвизгнул Карлсон.

Он схватил запястье жены и сам вонзил лезвие в грудь мальчика. Клервиль, ревнивая Клервиль, жившая только истреблением самцов, увидев, что ее отстранили от истязания юноши, взяла другой нож и нанесла ему раны в тысячу раз более жестокие. Потом Розину разложили на узкой скамье, крепко привязали, и Боршан приказал Эрнелинде вскрыть скальпелем материнский живот. Трясущаяся от страха, сломленная, окровавленная, поддерживаемая только надеждой спасти свою жизнь, подгоняемая Карлсоном, девочка выполнила чудовищный приказ.