Таитяне удовлетворяют свои желания публично, сама мысль о том, чтобы делать это тайком, заставляет их краснеть от стыда. Однажды перед ними европейцы продемонстрировали свои религиозные церемонии – этот нелепый спектакль, который называется мессой. Те, в свою очередь, попросили дозволения показать свои ритуалы и показали! Десяток взрослых, двадцатипятилетних мужчин изнасиловали на глазах цивилизаторов маленькую девочку. Видишь, какая разница!

Люди всегда боготворили распутство, воздвигали храмы Приапу. Афродиту издревле считают богиней плодородия и деторождения, а позже обожание перешло на её голую задницу, и символ размножения становится божеством самых чудовищных злодейств, совершаемых против рода человеческого. Видишь ли, человек все время умнеет и, набирается опыта, он неуклонно идет путем прогресса и приходит к пороку. Подобный культ, уходя своими корнями в сумерки язычества, оживает в Индии, и культовый фаллос – что-то вроде фигурки мужского члена, который носят на шее азиатские девушки, – является обязательным украшением в храмах Приапа.

Путешественник, приезжающий в Пегу, покупает себе женщину на время своего пребывания в стране и делает с ней все, что пожелает. В конце концов, скопив денег, она возвращается в свою семью, и у неё, как правило, не бывает недостатка в поклонниках, желающих жениться на ней.

Само бесстыдство часто бывает публичным: посмотри на Францию, где долгое время мужские половые органы изображались на одежде и в моде были гульфики самых ярких расцветок.

Почти у всех северных народов распространена традиционная торговля сестрами и дочерьми – обычай, который кажется мне удивительно разумным, и тот, кто его практикует, всегда рассчитывает что-то получить взамен за свое сводничество или, по крайней мере, понаблюдать за происходящим; кстати, на это зрелище стоит полюбоваться. Существует и другое, чрезвычайно острое ощущение, связанное с проституцией такого рода, когда некоторые мужчины заставляют своих жён отдаваться другим мужчинам, как к примеру, делаю я сам. При этом наш поступок объясняется следующим фактом: мы получаем мощный стимул, становясь жертвами всеобщего злословия, и чем больший позор мы на себя принимаем, тем сильнее получаемое от этого удовольствие. Нам нравится унижать, пачкать, мучить предмет нашего наслаждения, который мы бросаем на потеху другому, и мы наслаждаемся тем, что тот, другой, также купается в грязи и мерзости и, в конце концов, становится таким же, как мы. Мы с восторгом тащим наших жён и дочерей в публичный дом, заставляем их просить милостыню на улицах, наблюдаем за ними во время полового акта.

– Простите меня, сударь, но я поняла так, что у вас есть дочь.

– Была, – коротко ответил Нуарсей.

– От нынешней жены?

– Нет, от самой первой, а сегодняшняя – это моя восьмая, Жюльетта.

– Но как вы смогли стать отцом с такими принципами и вкусами?

– Я уже многократный отец, дорогая. И нечему тут удивляться. Иногда, если добропорядочность сулит нам удовольствие, приходится преодолевать отвращение к добрым делам.

– Мне кажется, я вас понимаю, сударь.

– Как и все остальное, это очень просто. Однако мы отвлеклись. Прежде чем продвигаться дальше, я хотел бы составить о тебе определенное мнение, хотя ты должна понять, как мало я вообще ценю любое мнение.

Я в восхищении уставилась на него.

– Вы уникальная личность! Вы просто прелесть! Моя любовь к вам тем сильнее, чем больше ваше презрение к вульгарным предрассудкам, чем порочнее вы в моих восхищенных глазах, тем глубже моё уважение к вам. Ваше изысканное воображение бередит мою душу, и единственная моя мечта – быть похожей на вас.

– Боже ты мой, – пробормотал Нуарсей, впиваясь языком мне в рот. – Я никогда не встречал более похожего на меня создания, и я обожал бы тебя, если бы в моей власти было полюбить женщину… Ты хочешь пойти моим путем, Жюльетта? Отлично, только прежде я должен предостеречь тебя. Если все, что есть в моём сердце, вынести на свет, человечество содрогнется от ужаса, и никто не осмелится даже взглянуть на меня. Бесстыдство и зло, разврат и чудовищные преступления – я довел их до самой крайней степени, и если когда-нибудь я раскаюсь, так потому только – клянусь тебе! – что так мало сделал: намного меньше, чем мог бы.

Нуарсей был в состоянии живейшего возбуждения, которое красноречиво свидетельствовало о том, что упоминание о своих злодействах подогревало его почти так же, как и их свершение. Я откинула полу его просторного халата и, взяв в руку его твердый как сталь член, принялась щекотать, поглаживать, нежно потискивать его, пока из розоватого отверстия не брызнула плоть.

– Какие сказочные преступления заставил меня совершить этот шалун! – простонал он, изнемогая от восторга. – Какие чудовищные вещи я творил, чтобы жарко и обильно изливал он свои соки. На этом свете нет ничего, чем бы я охотно не пожертвовал ради его блага; этот инструмент – мой бог, пусть он будет и твоим также, Жюльетта! Балуй и боготвори этого деспота, оказывай ему высшие почести – он достоин своей славы, этот ненасытный тиран. Я поставил бы все человечество на колени перед этим органом, я хотел бы видеть его ужасным сверхъестественным существом, которое предает мучительной смерти любую живую душу, недостаточно низко склоняющуюся перед ним… Будь я королем, Жюльетта, будь я властителем мира, больше всего я желал бы ходить по земле с верными и беспощадными телохранителями, чтобы они убивали на месте всякого, кто мне не понравится… Я обходил бы гордой поступью свои владения, шагал бы по ковру из трупов и был бы счастлив; я прошел бы через долины, полные смерти, через моря крови и всюду, где ни ступит моя нога, бросал бы свое семя.

У меня кружилась голова от опьянения; я пала ниц перед этим величайшим распутником и со слезами восхищения прильнула к источнику стольких злодейств, само воспоминание о которых возносило к небесам душу того, кто их совершил. Я обхватила губами дивный предмет и сосала его в течение пятнадцати сладостных минут…

– Погоди, погоди, нас слишком мало, – сказал, наконец, Нуарсей, которого совсем не прельщали одиночные утехи. – Этот орган будет твоей погибелью, если ты осмелишься принять на себя весь его гнев, ибо, устремившись в одну точку, мои страсти будут подобны лучам палящего солнца, которые собирает в фокус увеличительное стекло, и они испепелят все на своем, пути.

На губах его выступила пена, его сильные руки впились в мои ягодицы.

Как раз в этот момент возвратился один из тех, кто сопровождал бедняжку Год, и доложил, что её заключили в Бисетр и что некоторое время спустя она разродилась мёртвым ребёнком.

– Превосходно, – просиял Нуарсей, бросив слуге два луидора, и с улыбкой шепнул мне: – Надо щедро платить гонцу, приносящему добрые вести. Два золотых – разве это много за удовольствие, которое мы получили? А теперь взгляни, Жюльетта, взгляни, какой величественный вид принял мой член.