Однако беден наш язык, чтобы описать эту сцену высшего, неземного сладострастия. Только искусный гравировальщик мог, пожалуй, изобразить её в точности, но вряд ли успел бы схватить все эти меняющиеся, как в калейдоскопе, позы и положения, потому что вожделение переполняло исполнителей, и спектакль быстро закончился. (Искусство, лишенное движения, не способно передать картину, где душой всего является движение и действие, поэтому задача гравировальщика была бы в высшей степени трудной и неблагодарной.)

– Завтра, – сказал министр, когда мы возвратились к столу, – я должен подготовить и отправить указ, касающийся заточения без суда и следствия одного человека, который обвиняется в необычном проступке. Он либертен, вроде вас, Нуарсей, и обожает смотреть, как его жену пользуют другие. Но вы, я знаю, очень удивитесь, когда я скажу, что супруга его имела глупость пожаловаться на такое обращение, о каком многие другие женщины просто мечтают. В дело вмешались их семьи, и меня попросили заточить мужа в тюрьму.

– Слишком строгое наказание, – проворчал Нуарсей.

– А по-моему, очень даже мягкое, – заметил Дальбер. – Есть страны, где за подобное карают смертью.

– Подумать только! – засмеялся Нуарсей. – Это так похоже на вас, представителей закона: вам доставляет удовольствие ваша собственная кровожадность. Эшафот Фемиды – это для вас будуар; ваш член твердеет, когда вы выносите смертный приговор, а когда он приводится в исполнение, вы испытываете оргазм.

– Вы правы, иногда такое случается, – признался Дальбер, – но разве плохо, когда долг совмещается с удовольствием?

– Согласен, – вставил Сен-Фон. – На вашей стороне здравый смысл, однако давайте вернемся к этому несчастному, и вы со мной согласитесь, что сегодня поразительно много женщин, которые ведут себя очень глупо.

– Это верно и очень прискорбно, – сказал Нуарсей. – Сплошь и рядом встречаются женщины, которые воображают, что их долг по отношению к мужу начинается и заканчивается заботой об их собственной чести, и которые, кичась своей притворной добродетелью как сказочным сокровищем, ждут от мужей вознаграждения, как будто добродетель может заменить мужьям удовольствия. Прикрываясь глупыми одеждами честного имени и оседлав деревянную лошадку добропорядочности, шлюхи этой породы требуют безграничного и безусловного к себе уважения и посему считают, что могут позволить себе поступать как последние идиотки и что им заранее прощается любая глупость. Мне даже думать об этом противно, и я тысячу раз предпочел бы супругу, которая, будь она отъявленной сукой, маскирует свои пороки за полнейшей покорностью и подчинением всем капризам мужа. Поэтому совокупляйтесь так, чтобы кружились ваши хорошенькие головки от счастья, и знайте, что нам от вас нужно только одно: чтобы вы предугадывали все наши желания и удовлетворяли их со всем пылом своей души; делайте все, чтобы угодить нам, будьте ненасытными оборотнями, забавляйтесь и с мужчинами и с женщинами, будьте покорны как дети, когда супругу вздумается с наслаждением отхлестать вас, и тогда можете быть уверены в том, что он по достоинству оценит ваше поведение и не захочет ничего иного. Я знаю, что только так можно справиться с ужасным брачным обетом – этими самыми чудовищными узами, которые придумало человечество для своего собственного дискомфорта и упадка.

– По-моему, Нуарсей, вам недостает галантности, – с упреком заметил Сен-Фон, который в это время усердно тискал груди жены своего друга. – В конце концов, здесь ваша супруга.

Нуарсей сделал презрительную гримасу.

– Да, да, конечно. Но такое положение скоро в корне изменится.

– А в чем дело? – воскликнул коварный Дальбер, бросая на бедную женщину притворно удивленный взгляд.

– Нам предстоит разлука.

– Предстоит разлука! О, это ужасно, – сказал Сен-Фон, возбуждаясь все больше и все сильнее лаская одного из юных помощников правой рукой, а левой продолжал выкручивать очаровательные соски мадам де Нуарсей. – Вы хотите сказать, что собираетесь разорвать узы, такие сладостные узы вашего брака?

– Мне кажется, он слишком затянулся.

– Ну что ж, очень хорошо, – откликнулся Сен-Фон, не переставая массировать пенис юноши и продолжая терзать женскую грудь, – если вы действительно хотите расстаться со своей женой, я заберу её себе: мне всегда нравилась её нежность и человечность… А ну, поцелуи меня, сука!

Она плакала и стонала от боли, которой четверть часа подвергал её Сен-Фон, а распутник, прежде чем продолжить свою мысль, тщательно облизал и выпил её градом катившиеся слезы.

– Чёрт меня побери, Нуарсей! Как можно оставить такую милую женщину, – при этом он укусил её, – такую чувственную женщину, – и он ущипнул её, – это же равносильно убийству, друг мой.

– Кстати, – вмешался Дальбер, – я тоже считаю, что Нуарсей задумал форменное убийство.

– Фу, как это мерзко! – вскричал Сен-Фон. Потом вытащил мадам де Нуарсей из-за стола и, вложив ей в руку свой член, как клешнями, обхватил её ягодицы. – Но делать нечего, друзья мои, я, пожалуй, ещё раз побалуюсь с её задницей, чтобы она забыла о своих неприятностях.

– Хорошая мысль, – добавил Дальбер, взяв женщину за плечи и глядя ей в глаза. – А я тем временем приласкаю её влагалище.

– А что мне прикажете делать? – спросил Нуарсей.

– Размышлять, – коротко ответил министр. – Вы будете держать свечу и размышлять о превратностях судьбы.

– Нет, я сделаю по-другому, – сказал жестокий муж, – вы только не закрывайте лицо моей любимой жены: я хочу видеть её слезы и наслаждаться этим символом печали, пока буду прочищать задний проход прелестной малышке Аглае. Пусть юноши по очереди займутся моей задницей, а я, кроме того, буду вырывать волоски с пушистых бутончиков Анриетты и Лолотты. Ну, а двое других наших рыцарей пусть сношаются с Линданой и Жюльеттой: один – во влагалище, другой – в попку.