Ирония судьбы? Я прошла мимо парней с Третьей Улицы милю или около того, сидя на крыльце и наблюдая, как их проститутки ходят взад и вперед по улице. Меня окликнули, мое юное эго восприняло домогательства как комплимент, и я дерзко улыбнулась им через плечо. Они не преследовали меня. Они ничего не делали, только подталкивали друг друга локтями и предлагали мне приглашение, которое мне даже не нужно было отклонять.

Вот что забавно в ложном чувстве безопасности… Я думала, что пройти мимо парней с Третьей Улицы было худшей частью моего пути домой. Когда я перешла из трущоб в пригородный район, мне показалось, что я в безопасности. Чего было бояться? Там были работающие уличные фонари, ухоженные дома, белые штакетники, черт возьми. Там нечего было бояться, кроме того, что кто-то вызовет полицию, потому что какая-то девочка-подросток, вся разодетая в готический бунт, была на их улицах.

Поэтому, когда машина замедлила ход и кто-то окликнул меня, я легко повернулась, ожидая, что мне нужно будет просто кому-то ответить.

Ведь придумали фразу «молодой и глупый» не просто так.

Меня даже не смутило, что на переднем сиденье машины сидят двое мужчин, а я одна и беззащитна. Эта опасность даже не ощущалась.

Поэтому, когда машина полностью остановилась, дверь распахнулась и я поняла свою ошибку, было уже слишком поздно. Меня швырнули на заднее сиденье рядом с человеком, который ехал на пассажирском сиденье, используя все, что было в моем очень маленьком, очень мягком и нетренированном теле, чтобы бороться, чтобы попытаться освободиться — ногти, кулаки, зубы, ноги. Я перепробовал все, пока кулак не ударил меня по голове, и все потемнело.

Я проснулась через некоторое время, плечи кричали от боли и было холоднее, чем когда-либо в моей жизни. Мои глаза медленно открылись, сознание возвращалось ко мне по частям. Сначала я поняла, что у меня болят плечи, потому что я висела привязанная за запястья. Во-вторых, я поняла, что замерзла, потому что моя одежда исчезла. Вся. Я была голой. Также поняла, что я была в подвале, все стены из шлакоблоков, цементный пол и никаких окон. В-третьих, у меня было ослепляющее, парализующее понимание того, что со мной произойдет.

Я была голой в подвале, висела привязанная за запястья после того, как двое мужчин похитили меня с улицы. Я могла быть бесстрашной и немного туповатой из-за своей собственной беспечности, но я не была глупой. Они не держали меня в подвале прикованной и голой, чтобы научить играть в карты и говорить о том, насколько лучше все было до того, как технологии начала разрывать нас на части.

Нет.

Меня собирались пытать.

Я собиралась быть, я с трудом сглотнула, даже подумав об этом слове, изнасилованной.

И я ничего, ни черта не могла с этим поделать.

В то время я понятия не имела, кто такой Лекс Кит. Он все еще был молод, все еще платил свои долги, прокладывая себе путь в криминальное днище. Я о нем не слышала. Поэтому понятия не имела, что он не просто насильник. Он был садистом. Он получал удовольствие от боли и был очень, очень хорош в поиске новых и изобретательных способов ее создания. Несколько дней меня резали на куски, маленькие поверхностные порезы вдоль и поперек моих рук, порезы, предназначенные для того, чтобы жалить и пугать меня, но не причинять никаких необратимых повреждений — просто маленькие белые шрамы, которые я покрою татуировками.

Но были и другие дни, когда он открывал шкаф и доставал оттуда свои «игрушки». Я предположила, что в мире, где не было похищений и пыток, у этих типов секс-игрушек была какая-то аудитория, которая получала удовольствие от их использования — вещи с шипами, вещи с острыми краями, вещи слишком большие, чтобы когда-либо помещать их внутрь тела, но предназначенные для этого.

Это были плохие дни.

В те дни я молилась о потере сознания.

Но были и другие дни. В те дни Лекс приглашал своих людей в подвал.

В те дни я громко и безудержно молилась о смерти.

Я хотела умереть.

Я так сильно этого хотела.

Но этого не происходило.

Я научилась судить о днях по одежде Лекса, хотя знала, что бывают дни, когда он не приходит. Ближе к концу, я почувствовала, что мое тело, наконец, начинает сдаваться, решив, что это больше не может продолжаться. Это была странная вещь — переживать собственную смерть, медленное, затянувшееся переживание бесконечной боли, слабости, голода, обезвоживания и страха. Когда мои руки освободили от цепи на шестнадцатый день после похищения, все мое тело рухнуло на пол, как тряпичная кукла, без костей.

— Пора прикончить эту скотину, босс, — сказал один из мужчин, пиная меня под ребра, как дохлую собаку на заднем крыльце. У меня даже не осталось сил, чтобы закричать.

С меня хватит.

Дело было сделано.

Наконец-то я буду свободна.

Мое тело вытащили из подвала, покрытое кровью, и бросили в багажник. Потом меня вытащили из багажника и бросили в переулке, оставив там умирать.