Это случилось за неделю до моего восемнадцатилетия.

Стрельбе, рыбной ловле, охоте я научился у папаши. Он брал меня с собой в лес за нашим домом и показывал мне все, что, по его мнению, нужно мужчине, чтобы быть мужчиной.

Мы сидели на дереве, ожидая появления оленя, с луками наготове. Потом этот тупой сукин сын открыл рот и начал говорить. О моей матери. Глупый, глупый ход. К тому же, последний. Я инстинктивно потянулся к топорику на поясе, когда ярость пронзила мой организм, как яд, как что-то, что заменило всю кровь в моих венах чистой, неразбавленной ненавистью.

Дело не в том, что я не осознавал, что делаю, когда делал это. Я никогда не терял контроль, мой контроль никогда полностью не уходил. Но та часть меня, которая была нормальной, человеческой, стала как бы зрителем, когда зверь взял верх и замахнулся, резал, рубил.

Когда Рейн и его отец пришли за мной на следующее утро после отчаянного звонка моей матери, когда мы не вернулись домой накануне вечером, они попали в фильм ужасов. Мой отец был разорван на кровавые куски по всей лесной поляне. Рука здесь, кишки там, голова скатилась в кучу ежевики.

Рейн заметно побледнел, он был моложе меня, изолирован от самых мерзких сторон образа жизни Приспешников и, следовательно, все еще довольно невинен в бойне. Его старик, однако, потратил долгую минуту, оглядывая сцену, раскачиваясь на пятках, засунув руки в карманы. Затем он откинул голову назад и рассмеялся.

— Похоже, теперь ты мужчина в семье, — сказал он, ударив меня по спине так сильно, что я споткнулась на целый фут.

Мое сознание вернулось ко мне на рассвете, когда полная реальность того, что я сделал, давила на меня, пока внутри не осталось ничего, что можно было бы вырвать. Я был весь в крови, с головы до ног, каждый дюйм пропитался кровью. Хуже всего пришлось моим рукам, покрытым ярко-красными пятнами от кончиков пальцев до запястий, и я живо представил себе, как лезу в грудь уже мертвого отца, вскрыв грудную клетку и вытаскивая безжизненное сердце.

— Ну, пошли, — сказал старик Рейна, громко хлопнув в ладоши, заставив нас обоих вздрогнуть. — Надо убрать это дерьмо.

«Это дерьмо» мой отец. Несмотря на то, что я был в ужасе от своих действий, я нашел это подходящим.

И с этого дня в глазах президента я стал хозяином дома. Как он и сказал. Меня пришили, как только я повзрослел. Мне давали работу, как правило, самую кровавую. Я давал деньги матери. Затем, после войны за территорию, которая свалила старика Рейна, Рейн занял его место. Он назначил своего брата заместителем. А меня дорожным капитаном. Я перестал быть мясником.

Но были еще случаи, когда зверь настигал меня.

Он ворвался в один из конспиративных домов Лекса Кита, сломал шею первому охраннику, избил второго до полусмерти, прежде чем покончить с ним полностью, а затем направился прямо к самому Лексу, съежившемуся в углу, как трусливый ублюдок, которым он и был.

Я не пытался контролировать зверя.

Я не хотел этого.

Я хотела освободить его.

Мне хотелось увидеть, как я вытаскиваю внутренности Лекса.

Я хотел увидеть, как его кожа слезает от моих рук.

Так что я так и сделал.

Я заставил его закричать.

И я мог спать как младенец, зная, что из-за меня Джейни никогда не придется беспокоиться о том, что его руки снова схватят ее.

———

Мне потребовалось почти два дня, чтобы поделиться с ней всем этим, мое воспитание все еще делало слишком трудным собрать слишком много слов одновременно.

Но я сделал это.

Я дал ей то, в чем она нуждалась.

Я дал ей узнать себя.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила она, когда я, наконец, закончил. Она склонила голову набок, темные брови сошлись на переносице.

— Как так? — спросил я, потянувшись к ее бедрам и потянув ее через кровать.

— Как будто ты наполовину ожидаешь, что я с криком убегу. Неужели я похожа на девушку, которая бледнеет от малейшего насилия?

— Это тьма.

— Мое прошлое — это не только солнечный свет и радуга, — сказала она, одарив меня одной из тех маленьких улыбок, которые на самом деле не были улыбкой, а просто изгибом губ.

— Это случилось с тобой.

— Значит, то, что я не была той, кто резал и нарезал кубиками, не означает, что я не могу справиться с тем, что ты был таким? Это было очень давно, Волк.

— Это были дни, — напомнил я ей.

Она слегка пожала плечами. — Ты взрываешься из-за обычных, повседневных вещей?

— Нет.

— Тогда, думаю, мне не о чем беспокоиться, — сказала она, усаживаясь рядом с моим телом.

— Никогда, — твердо сказал я. Ей никогда не придется ни о чем беспокоиться в моих руках.

— Из-за чего ты вернулся?

Я почувствовал, как мои плечи передернулись, когда моя рука потянулась, чтобы провести рукой по ее волосам. У нее их было до хрена, каждая прядь, как гребаный шелк. — Не знаю. Время?