– Честное слово, это было так неожиданно… Как только подняли занавес, начался настоящий ад, Оперу буквально разнесло на куски!

– Вы видели, кто это сделал?

– Думаю, никто…

– В смысле, никто?

– В смысле… в Опере уже была бомба… или что-то в этом роде…

– Вы можете сказать, откуда взялась вспышка?

– Мне кажется… со сцены.

– Что же, большое вам спасибо за помощь следствию. Имею честь откланяться.

– Всего хоро… подождите!

Нет, не ждет, не слышит меня, уже уходит куда-то в никуда, разбираться, что там случилось. Ну, дура я, дура, надо же было спешить за ним, жадно смотреть, жадно слушать, ловить каждое слово, что они там еще нашли…

И не сдерживаюсь, и где, спрашивается, моя профессиональная этика, ау-у-уу, – как бы не так, жадно вслушиваюсь в мысли констебля, даже ловлю его фамилию – Тектив…

– …интересно… кому это могло понадобиться…

– Что понадобиться?

– Взорвать оперу… вы сами подумайте, обычно зачем что-нибудь взрывают?

– Ну… чтобы кого-то убить…

– Вот именно! Убить! Ну и кого, спрашивается, там собирались убивать, если никого живого там не было?

– Действительно… любопытно… хотя… как знать, что там не было никого живого?

– Ну откуда ему там взяться, как он через охрану проскочит, вы же не думаете, что у нас охрана вообще смотрит и не видит…

– Ну, знаете… сейчас кто живой, кто живой, и не отличить даже… Так что ищите, ищите, давайте, на развалинах, кого-то же они хотели уничтожить…

Ноябрельник, ноябрядцатое ноября.

Срочно в номер!

Вчера в Опере произошло вопиющее событие, неслыханное по своей дерзоти —достаточно сказать, что там, где еще совсем недавно поражала своим величием Опера, темнеют руины, в которых роются стражи порядка в поисках хоть кого-то живого, которого хотнели убить этим чудовищным взрывом…

– Пройдемте с нами.

– А в чем, собственно говоря…

– …вы арестованы.

…вот уж никогда не думала, что меня арестуют в первый же день моей работы – как будто и без того случилось мало стремительных неожиданностей, про которые я не успеваю писать статью за статьей. И как вы думаете, дорогие читатели, в чем меня обвиняют?

– …в чем меня обвиняют?

– Откуда вам известно, что полиция ищет на обломках оперы тела погибших?

– Ну а что же еще? Мне достаточно было сложить два и два, чтобы догадаться…

– Догадаться… ну что же, если вы такая догадливая, может, сообщите нам, кто заложил в Оперу бомбу?

– Думаю, что в ноябрельник мы этого не узнаем.

– А когда же? В средабрь?

– Тем более, нет. Для этого нужно вернуться в октябрельник, октябрядцатое октября.

– Что же… пойдемте в октябрельник.

Октябрельник, откябрядцатое октября.

– Смотрите… смотрите внимательно…

Я смотрю во все глаза, разглядываю сидящих, я выискиваю хоть одного настоящего – не нахожу, да они все тут настоящие, вернее, ни одного настоящего, иначе бы кто-нибудь погиб, когда взорвалась опера. Может быть, вот эта дама под маской совы, или вот эта юная леди, у которой вместо головы арфа, или вот этот господин с перепончатыми крыльями за спиной, или вот эти две девушки, они совершеннолетние вообще, или как, сидят, сверкают какими-то сияющими ореолами, пересмеиваются, перехихикиваются, в оперу они пришли, называется…

– Ну? – следователь нетерпеливо смотрит на меня, – что видите?

Понимаю, что не могу вот так признаться ему, что ничегошеньки-ничего не вижу, сколько не сную между рядами – все одинаково теплые, я чувствую их влажное дыхание, от одного даже несет чем-то луково-селедочным, кто-то покашливает, к кому-то бросается полиция, кто-то уверяет полицию, что он не настоящий, вот, сами посмотрите… Бледная леди нервно застегивает брошку, колет палец, я вижу ослепительно-красную капельку крови, – понимаю, что все выглядят так натурально, что среди них ни за что на свете не найдешь ни одну живую душу…

– Ищите… ищите… – шепот следователя раздается совсем рядом, но я понимаю, что на этот раз он адресован не мне, а бесконечной череде полицейских, которые прочесывают Оперу вдоль и поперек, ищут, где может быть запрятана взрывчатка, в переплетениях колонн, анфилад, балконов, партеров, лестниц, причудливо изогнутых перил… Следователь волнуется, я вижу, как он бледнеет, ну еще бы, вот уж казалось бы, прочесали всю Оперу от высоченного купола и до глубоких подвалов, уводящих в катакомбы под городом – но не нашли ничего…

– Ищите… ищите…

– Сейчас… – шепчет следователь.

Смотрю на него, не понимаю, что сейчас, я уже успела напрочь забыть, что случится сейчас – спохватываюсь слишком поздно, когда часы показывают без одной минуты двенадцать – сжимаюсь в комок, буквально, комкаю свои страницы, хочу спрятаться под кресла, не прячусь только потому, что боюсь, как бы меня не приняли за какой-нибудь мусор и не вымели вон.

Десять секунд…

Девять…

Восемь…

Семь…

Шесть…

Пять…