— Ну что там случилось? — сварливо поинтерсовался Тасто и деланно нахмурился.

— Ты…ты занят? — Гвинел, казалось, растерялась.

— Есть немного. — примирительно ответил Тасто. — но если нужна помощь — говори.

— Отлично! — улыбнулась Гвинел. — ребята закончили монтаж вон того домика.

Она указала рукой куда-то в конец улицы.

— И что?

— Это будет наш детский садик.

— Детский садик?

— Ну да. Детей пока немного на планете, но все же есть. Нужно их куда-то определить, пока родители работают.

Тасто сначала удивился подобному. У тагов все намного проще — самки откладывали яйца и потом птенцы были оставлены сами себе до определенного возраста. Родители о них словно забывали. И, пожалуй, именно эти месяцы и годы внутри загона были самым страшным испытанием, что ему, как и любому другому тагу, пришлось пройти. Из пятидесяти птенцов выжило всего тридцать. Сам Тасто еле дотянул до момента, когда можно было покинуть загон и приступить к учебе. Безмозглые птенцы могли заклевать слабого или больного, могли сплотиться против того, который хоть немного отличается от других, могли и просто затоптать во сне. Ослабеть или заболеть практически всегда означало одно- смерть. Тасто повезло — однажды он очень замерз и утром не смог дойти до кормушки. Остальные птенцы, заметив его слабость, тут же начали вести себя крайне агрессивно — щипались, пытались бить еще не развившимися крыльями, царапать лапами. К вечеру Тасто понял — если не дать отпор — ему конец. Но чтобы дать отпор — нужны силы. Он еле дополз до кормушки и успел выхватить всего пару зернышек. А затем забился в угол, дожидаться утра и новой кормежки. Ночь он пережил, а затем, пользуясь своим преимуществом, первым успел к кормушке и схватил лучшие кусочки. Пожалуй, именно это и спасло ему жизнь, позволило собраться с силами. Первый же задира получил по клюву и с обиженным клекотом убежал к дальней стене загона. Остальные, увидев, что жертва может дать сдачу на атаку не решились. Так Тасто и выжил, а затем даже гордился своей стойкостью, испытывая лишь брезгливость к другим расам, так трепетно охаживающим своих детенышей.

Но с людьми получилось иначе. Когда он пришел в этот «садик», то понял, что человеческие детеныши не дерутся за жизнь. Более того, здесь есть взрослая особь, работа которой заключается как раз в присмотре за детьми.

Поначалу это показалось Тасто глупостью. Но пока он работал с проводкой, украдкой кидая взгляд на возню няньки с детьми, то начал сомневаться в том, что система воспитания тагов идеальная, как он считал раньше.

Человеческие дети просто жили, набирались сил и уже в таком возрасте учились, познавали мир. Их ограждали от опасностей, берегли.

«Неужели у них вообще нет естественного отбора?» — удивлялся Тасто, а когда пришла Гвинел, он осторожно поинтересовался:

— Пока ковырялся тут, задумался…

— О чем? — безмятежно улыбаясь, спросила она.

— Вот у других рас воспитание детенышей достаточно жесткий процесс. Прямо отбор. А почему у нас, людей, такое бережное отношение к своему потомству?

— Хм… — Гвинел на секунду задумалась. — видишь ли. Такой жесткий отбор, как у тагов, к примеру, очень похож на отбор у животных. Выживает только сильнейший.

— Ну да…а что тут неправильного?

— Но ведь животные не разумны, именно разум отличает нас от них.

— И что? Как это связано с отсевом?

— Ну, отсев-то идет по критериям силы, ловкости, даже везения. Этот отбор никак не связан с интеллектом.

Тасто задумался.

— К чему ты ведешь?

— Ну вот смотри: есть масса примеров, когда родившиеся слабыми, больными, или вообще с дефектами люди позже становились полезными, важными. Своими действиями двигали человечество вперед, а их достижения становились архиважными.

— Да ладно. — фыркнул Тасло. — это какие такие люди?

— К примеру Эдисон…

— Это кто такой?

— Да как ты этого можешь не знать. — удивилась Гвинел. — ты ведь электрик!

Тасло прикусил язык. Судя по всему, этот Эдисон был знаменитостью на Земле и как-то связан с электрикой. Но откуда это было знать Тасло, ведь тот учился совсем на другой планете.

— Да забыл что-то… — промямил наконец он.

— Бывает. — рассмеялась девушка. — Эдисон был глухим с дества, но это не помешало ему изобрести лампочку накаливания.

Она взяла одну из диодных ламп, лежащих в инструментальном ящике Тасло и показала ему.

— Ну это единичный случай. — буркнул он.

— Почему же единичный? — удивилась она. — был еще Бетховен. У него также были проблемы со слухом. Но это не помешало ему стать великим композитором.

— Глухие не в счет. Это, конечно, дефект. Но я немного о другом.

— Я поняла. — кивнула Гвинет. — хорошо. Тогда возьмем как пример Наполеона и Рузвельта. Первый был маленького роста, а второй вообще парализованным.

— Плохой пример. Наполеон в детстве мог ничем не отличаться от сверстников. А Рузвельт стал парализованным уже в зрелом возрасте. В детстве он был здоров. — про этих исторических личностей Тасло читал, поэтому был в курсе их биографий.

— Хм… — задумалась Гвинет. — а как насчет Стивена Хоукинга? Он даже говорить не мог и тем не менее…

— Снова не то. — упрямился Тасло. — когда болезнь стала заметна он уже был известен и высоко ценился в своей области.

— Ты бесишь! — воскликнула Гвинет. — Есть масса примеров людей, которые родились с дефектами, или получили травмы позже, но смогли остаться как минимум полезными членами общества. Отсутствие руки, ноги, зрения или слуха не делают человека растением, если он того не хочет. В любом случае можно продолжать жить и заниматься любимым делом. Вон, паралимпийские игры — пример этого.