В глазах, как ни странно, сразу прояснилось. Во всяком случае, Васька, втихомолку посматривающего на меня поверх голов Маргоши и Рогнеды, я увидала.

– Ой, – спохватилась я, – а мы, кажется, только что Мытного потеряли.

– Все по плану, – успокоила меня бабуля. – Ждала я, понимаешь ли, ждала, пока вы чего-нибудь путное придумаете, но от вас, окромя стягивания все новых войск, ничего не дождешься. Так я уж теперь решила сама. Старая, несчастная, замученная женщина. Все на моих плечах, – и покосилась – не пожалеет ли кто?

Мы с Ланкой предпочли рот не раскрывать. Августа же, конечно, не удержалась:

– Как же, замученная! Так визжала, что все по-енному будет! Чуть ухи не полопались.

– А ты вообще молчи, мятежница, – огрызнулась на нее бабуля. Уперев руки в боки, самодовольно оглядела свое воинство и осталась недовольна Митяем: – Чего скукожился?

Он опасливо покосился на меня, жалуясь:

– А чего она дерется?

– Ты зачем людей пугаешь, орясина? Зачем златоградца пинал? Ему же больно! – завелась я.

– Что показательно, когда меня били… – вякнул под руку Сашко.

Я впилась в него уничтожающим взглядом:

– А ты уже ожил, бледный юноша с улыбкой вурдалака?

Сашко состряпал на лице гримасу презрительного превосходства, заявив:

– У каждого бывает мгновение слабости, но я свою слабость переборол, вот! – И он для вящей убедительности приобнял Зюкочку, макушкой упершись ей как раз в подмышку.

Зюка улыбнулась, глядя на него так же, как дети смотрят на нечаянно упавшего в ведро мыша.

Бабушка смотрела на все это молча, насмешливо щуря один глаз и кривя губы в ухмылке, пока ей не надоело. Терпение у нее было тонким, словно волосок. Она еще дала мне время прийти в себя, но уж ждать, пока я тут насобачусь со всеми, явно не собиралась.

– Закончили? – сварливо поинтересовалась она, и всем сразу стало понятно, что закончили. – Ну а теперь рысью марш, марш, кони мои, – она глянула на Маргошу, – залетные. А то там Пантерий порвется от натуги тащить этого павлина боярского по болотам.

Мы рысью припустили за бабушкой, а я, осторожно дернув Ланку за рукав, полюбопытствовала:

– А не скажет ли мне старшая сестрица, чего мы замышляем?

– А ты меньше бы тискалась со всякими мужиками.

Я раскрыла рот, но от возмущения из него вылетел только невнятный писк. Ланка не замедлила язвительно заметить:

– О! Ты похожа на летучую мышь, которая сейчас меня обматерит.

Этого прощать было уже никак нельзя, и я решила ее втихую потаскать за косы, прыгнула и шаге на третьем вдруг осознала, что пробую бежать по вязкой, но не держащей людей болотной жиже. Ухнула по пояс, а бабуля из темноты еще и недовольно цыкнула:

– Ну вы когда-нибудь наиграетесь, жабы-переростки? – И тут же обо мне забыв, поинтересовалась: – Есть тут хоть какие-нибудь завалящие мужичонки? Или прикажете мне самой с этой глыбиной корячиться?

Ланка, за косу которой я таки успела ухватиться, что делает ей честь – не завизжала, а предупредила зловеще:

– Слушай, Маришка, ты уж решайся – или топи меня к лешакам, или кончай космы рвать!

– Меня засасывает, – тем же шепотом оповестила я.

– А что ты хочешь, любовь – такое чувство!

– В болото, бестолочь! – И я ухватилась за подол ее платья.

Ланка тут же забеспокоилась и начала меня тянуть как могла, при этом приговаривая:

– Ты смотри… ты это… ты если щас сапожки в тине оставишь, то лучше не вылезай! Ты мне их обещала поносить дать.

– Бесчувственная ты, – кряхтела я натужно, а она возмущенно фыркала:

– Я бесчувственная? Да ты знаешь, как я расстроюсь, если они утопнут!

Платье я изгваздала до свинства, а сапожки едва успела поймать. Хорошие они раньше были. Сафьяновые с бисером… Выплеснув из них по полведра мерзкой жижи, я вручила их сестре:

– На, носи, спасительница.

Она скривилась, отталкивая мой дар.

– Ты ноги-то хоть моешь? Нет, ну правда, чего они так воняют? – И, по-матерински ласково заглянув в глаза, укорила: – Маришка, для девушки гигиена должна быть на первом месте.

Я чуть ее не убила, но тут на болоте пронзительно скрежетнул-привзвизгнул камень, трущийся о камень. Я вскинула голову и почувствовала себя словно в дурном сне.

На чахлом островке, со всех сторон отрезанном от мира зыбкой топью, стояла пугающая жуткими каменными мордами домовина. Митяй с Васьком сдвигали ее крышку в сторону, а бабуля, как щедрый сеятель, посмеиваясь, швыряла золотые кладни прямо в жижу.