Кнут резко щелкнул и кончиком взметнул из канавы окурок. Полетели табачные крошки.

Мгновение затянулось. Наблюдая за лицом Вэнса, на котором явственно боролись гнев с трусостью, Рик Хурадо увидел, как шериф заморгал, и понял, чья взяла. Вэнс разжал кулак. Его рука безвольно повисла вдоль тела, он взмахнул ею, как птица – сломанным крылом.

– Нет, Зарра, – откликнулся Рик, он снова был спокоен. – Все нормально.

– Я так, на всякий пожарный. – Карлос Зарра Альгамбра намотал кнут на правую руку и уселся на ступеньки крыльца, вытянув длинные ноги.

Вэнс увидел, что к нему по Второй улице идут еще двое. Поодаль, там, где она заканчивалась тупиком (нагромождение камней и полынь), с края тротуара за ним наблюдал еще один парнишка с ломиком в руке.

– Ты все сказал? – поинтересовался Рик.

Вэнс ощутил сотни взглядов, наблюдающих за ним из окон дрянных домишек. Тут ему не взять верх, вся Окраина – это огромный Кортес-парк. Шериф опасливо покосился на панка с кнутом. Он знал: этой штуковиной Зарра Альгамбра может выбить глаз ящерице. Вэнс ткнул толстым пальцем в сторону Рика:

– Я тебя предупредил! Чтоб после захода солнца никаких «гремучек» в Инферно не было, слышишь?

– Чего? – Рик приложил ладонь к уху.

Зарра на другой стороне улицы расхохотался.

– Заруби себе на носу! – проворчал Вэнс и сел в патрульную машину. – Запомни хорошенько, умник! – крикнул он, едва дверца захлопнулась.

Полоска на ветровом стекле бесила, и шериф включил дворники. Ручеек превратился в грязное пятно. До Вэнса донесся смех мальчишек, и его лицо запылало. Он дал задний ход, быстро доехал по Второй улице до Репаблика-роуд, резко развернул машину и с ревом помчался через мост в Инферно.

– Катись, начальничек! – гикнул Зарра и встал. – Эх, надо было вытянуть кнутом по жирной заднице!

– Еще успеешь. – Сердце Рика колотилось уже не так сильно: во время стычки с Вэнсом оно билось как сумасшедшее, но парнишка не посмел выказать и тени страха.

– Класс! Круши, чувак! – Зарра вскинул левый кулак в приветствии «гремучих змей».

– Круши. – Рик неохотно отсалютовал в ответ.

Он увидел Чико Магельяса и Пити Гомеса, выступавших задорно и важно, словно под ногами у них был не потрескавшийся бетон, а чистое золото. Они шли к перекрестку, чтобы успеть на школьный автобус.

– Погоди, – бросил он Зарре, поднялся на крыльцо и вошел в коричневый дом.

Опущенные шторы не пропускали внутрь солнечного света. Там, где на серые обои падало солнце, они выгорели и стали бежевыми, а на стенах висели в рамках изображения Иисуса на черном бархате. Пахло луком, тортильей и бобами. Половицы под ногами Рика страдальчески застонали. Он прошел по короткому коридору к двери возле кухни и легонько постучал. Выждав несколько секунд, постучал снова, гораздо громче.

– Я не сплю, Рикардо, – ответил по-испански слабый голос немолодой женщины.

Затаивший было дыхание Рик шумно выдохнул. Он знал, что однажды утром подойдет к этой двери, постучится и не дождется ответа. Но не сегодня. Рик раскрыл дверь и заглянул в спаленку, где были задернуты занавески и электрический вентилятор месил тяжелый воздух. В комнате пахло чем-то вроде подгнивших фиалок.

На кровати под простыней лежала худенькая пожилая женщина. Седые волосы рассыпались на подушке кружевным веером, смуглое лицо покрывали глубокие морщинки.

– Я ухожу в школу, Палома. – Теперь Рик говорил нежно и внятно, совсем не так, как только что на улице. – Тебе что-нибудь принести?

– Нет, gracias [14] . – Старуха медленно села и сухощавой рукой принялась взбивать подушку, но Рик был начеку и помог. – Ты сегодня работаешь? – спросила она.

– Да. Вернусь к шести.

Три дня в неделю Рик после школы трудился в хозяйственном магазине и, разреши ему мистер Латтрелл, уходил бы домой позже. Однако с работой в городе было плохо, да и за бабушкой требовался присмотр. Каждый день кто-нибудь из добровольного церковного комитета приносил ей обед; соседка, миссис Рамирес, время от времени забегала взглянуть, как она, да и отец Ла-Прадо тоже частенько заглядывал, но Рик не любил надолго оставлять бабушку одну. В школе его терзал страх, что Палома может упасть, сломать бедро или ногу и будет лежать, страдая, в этом жутком доме до его возвращения. Но обходиться без денег, которые ему платили в магазине, никак не получалось.

– Что за шум я слышала? – спросила Палома. – Какая-то машина гудела. И разбудила меня.

– Кто-то просто ехал мимо.

– Я слышала, кричали. На этой улице слишком шумно и беспокойно. Когда-нибудь мы будем жить на тихой улице, правда?

– Правда, – ответил он и той же рукой, что взлетала в салюте «гремучих змей», погладил редкие седые волосы бабушки.

Палома схватила Рика за руку.

– Будь сегодня хорошим мальчиком, Рикардо. Учись прилежно.

– Постараюсь. – Он заглянул бабушке в лицо. Старушка почти не видела, глаза затянулись бледно-серыми бельмами. Ей был семьдесят один год, она перенесла два микроинсульта, зато сохранила много зубов. Паломой – голубкой – ее прозвали за раннюю седину. Настоящее ее имя, имя мексиканской крестьянки, было практически непроизносимо даже для внука. – Я хочу, чтобы ты сегодня была осторожна, – сказал он. – Поднять занавески?