Инга следила за судорожными перемещениями мужа по комнате, и ее красивое лицо не выражало сочувствия.

— А тот, которого ты убил в лагере? — спросила она. — С ним-то как? Он тоже обременяет?

— О нем я и не думаю, — отмахнулся Архипов. — Это был не человек. Гадина, червь, мразь. Что делать, если не убивать? Таких-то! Без колебаний надо…

— А у кого-то, наверное, мыслишка, что надо убивать таких, как ты, — сказала женщина. — Чтоб не промышляли в магазинах, не воровали куриц.

Архипов язвительно и как-то жутко усмехнулся.

— Это было бы слишком… Слишком расточительно… Пришлось бы вырезать уйму душ…

— Ну-ка, расскажи про душу!

— Я ведь про души, населяющие наш благословенный край, вот что я имел в виду.

— Что бы ты ни говорил, я твое мнение не разделяю. Всегда найдутся люди, готовые осудить ближнего на смерть за малейшее прегрешение. Ты сам в этом убедился. Судья дал тебе два с половиной года за какую-то паршивую курицу.

Архипов хотел было резонно заметить, что два с половиной года и смертный приговор — весьма разные вещи. К тому же курица тоже не прочь была пожить, а ее умертвили, заморозили; нашелся и человек, вздумавший незаконно полакомиться ее плотью. В сущности, Архипову хотелось поговорить и болтовней рассеять утяжеляющийся в уме и сердце мрак, но Инга подняла тонкую прекрасную руку, туго обтянутую черной просвечивающей тканью платья, и не дала мужу открыть рот.

— Я стою за живую душу, это мне интересно и любо, поэтому я и подхватилась, услышав у тебя что-то насчет души. Но ты все что-то не то, все какую-то чепуху… Что мне курица, что мне какой-то поп! Что мне Маслов, которого ты прислал! Тот судья, прописавший тебе такое длительное лечение, вовсе не был глуп, — говорила она, не обращая внимания на попытки мужа прервать ее. — Он вполне понимал, что творит. Он за пустяки давал огромные сроки и делал это потому, что ненавидел людей, хотя для самоуспокоения думал, конечно, что ненавидит только злоумышленников, разных там воришек, похитителей куриц. Он бы и твоего попа осудил без тени сомнения, и этого Маслова, который все равно что кисель. Все как в моем отношении к этим прохвостам, я бы тоже им всем дала при случае под зад, но мне непонятна, незнакома его ненависть. Слишком он был холоден. Я была потрясена, когда до меня дошло, какой приговор он тебе вынес. Какой размах у него был! И какая сила, какое могущество! За мелкую кражу на два с половиной года вычеркнуть человека из нормальной жизни!

— Я слышал, его убили, — как бы невзначай, думая о своем, обронил Архипов.

— Мы его и убили. Я и твой брат Тимофей.

Архипов остолбенел. Бывает, словно земля уходит из-под ног; так и получилось с Архиповым, только далеко не по-книжному, если глянуть на происходящее его глазами. Вытянувшись вертикально, истончающийся, прямой, как игла, он стремительно проваливался в пустоту. И Инга еще до своего страшного признания странным образом, медленно, с неуместной вальяжностью и глуповатым выражением лица принялась закрепощаться в некое скульптурное произведение. Она будто на сцене комбинировала или, можно сказать, сама по себе комбинировалась в нечто, а поскольку сохраняла, тем не менее, тяжелую неподвижность, выглядело все так, точно муж, в сравнении с женой или как бы соревнуясь с ней на невидимом поле, неразумно творит что-то метафорическое своим лишенным смысла движением. Можно было подумать, что она как ни в чем не бывало продолжает жить и только меняет форму, может быть на лучшую, а он не жив и не мертв, и перемен ему ждать не приходится. Лишь в воображении он исчезающе уносился, ускользал от жутких слов жены, избегая тем самым последствий, вытекавших из суммы их значений. Наконец, приблизившись к столу, Инга тихонько присела на краешек стула.

— Ты шутишь…

— Я не шучу, — спокойно возразила она.

— Но зачем, Инга?

— Я так люблю тебя, а он…

— Ах, милая, — встрепенулся Архипов, — да я все это время, в тюрьме и в лагере, только и думал…

Теперь он мятежно встряхивался, пытаясь сбросить оцепенение, затем вдруг ударил себя кулаками в грудь и с хмельной извилистостью побежал к жене, шарообразно сующимися из глазниц взглядом высматривая, не думает ли она скрыться от него. Однако это движение она резким жестом остановила, на уме у нее было рассказать все как на духу.

— А что сделал он, судья этот? Отнял тебя у меня, а ради чего, спрашивается? Воспользовался твоей глупой и в сущности невинной шалостью… У тебя была неплохая работа, дом, жена, а он растоптал все, этот необыкновенный человек, этот властелин человеческих судеб. Вообрази первую после вынесения приговора ночь. Глухо, как если бы полночь. Или в самом деле середина ночи. Само собой, рассвет скоро, да… А я все не могу сомкнуть глаз. Невмочь, нет сил, дух вон, а сна ни в одном глазу. Ох, Саша, это тебе не каторжные душонки на зоне лущить! Тут все-таки большой человек, он, наверное, порой и в мантии красуется. Я думала даже не столько о тебе, сколько о нем. Я даже как-то благоговела перед ним, перед его мощью. Казалось бы, первая ночь, она самая страшная, а со временем привыкаешь. Но нет, я без конца ужасалась. Только потом кое-как приладилась… Как бы это выразить, ну, примирилась с одной мыслью… Я должна отомстить ему за тебя, вот что мне пришло в голову. Это же невыносимо — то, что он с тобой сделал. Я полюбила эту мысль, облюбовала ее. Можешь мне поверить, я научилась оседлывать ее. А стоит оседлать… Она сама совалась в промежуток, да, ей, похоже, лучше всего было у меня между ног, где ей казалось особенно красиво и удобно, благоприятно, ну так, значит, и носились мы — дай Бог! — то есть она вскачь, я верхом. У меня ноги тоже, сам знаешь, дай Бог всякой, я все еще хороша собой, хотя приговор судьи заставил меня сразу много постареть. Короче, сунется она, та мысль, я и обомлею, сладко замирает все внутри… а она ласково так обвивала мое бедро, сновала… и вот она уже трется о другое мое бедро… Дураком будешь, если подумаешь, будто я не хранила тебе верность. У меня с ней все было прилично, просто рассказ выходит такой особенный и немного странный, но ты вслушивайся и вдумывайся, а не цепляйся за первое, что стукнет в голову. Хотелось как-то ей польстить, она была ведь великодушна… Я не шучу, Саша, это действительно было живо и очень даже жизнеспособно. Иногда казалось, что она заглядывает вопросительно в глаза, как бы просит о чем-то или ждет знака, что я ее понимаю. Раньше, когда мы жили себе, как люди среднего звена, просто как самые обычные муж и жена, мы были беспечны, а оттого грубы и ограничены, и понять подобное тонкое обращение… ну, где уж нам было! А тогда, когда тебя с меня из-за проклятого судьи срезало, как ножом с хлеба краюху, и я стала все равно как освежеванная, тогда я много чего поняла. И хоть все это по виду телесно… и как же, Саша, могло быть иначе, если все-таки трудно далась мне та мысль, пришлось крепко поворочаться и словно перелопатить всю свою жизнь… хоть, говорю, телесно, но это только одна видимость телесности, а на самом деле необычайное волнение, такой ужас и восторг, что тела в эти удивительные мгновения чаще всего попросту не сознаешь и не чувствуешь. Ты наверняка не по задумке и не по безудержной жажде возмездия убивал, как бы неумышленно, потому и не понимаешь толком всего этого.

— Напала необузданность, я и убил, но если бы… — начал Архипов.

— Помолчи, я еще не все рассказала! — крикнула Инга.

— Но одно замечание… Ты говоришь о каком-то ликовании, и словно открыла для себя что-то высшее, некую интеллигенцию и связанные с ней удовольствия, и все благодаря той своей мысли, и сама, мол, подтянулась, в итоге же — огонь, полыхание. А я слушаю тебя и при этом еще сильнее думаю о простых и грубых людях, которые меня ищут, чтобы снова отдать под суд, и это, знаешь, тяжело, непосильно. Вот если бы они сгорели в этом твоем огне так же легко и безвредно, как ты рассказываешь…

— А они, вполне вероятно, и сгорят. Окажется, что они, в лучшем случае, губошлепы и на чего-то стоящую фактуру не тянут.

— Не выдумывай, Инга. В твоей басне…

— Какая это тебе басня, дуралей!

— В твоем рассказе крутятся тени, и все как-то немножко отдает глупостью, а мне приходится иметь дело с живыми людьми. Их нельзя взять вдруг и сжечь, это никуда не годится, не по-божески. Одно дело, если какую-нибудь косную материю попалить к чертовой матери, но живых людей… Но и они не отстанут, пока не добьются своего, не раздавят меня.