Принесли чай, и Валентина Ивановна, вытянув губы трубочкой, нежно запустила в пирожное зубки и откусила кусочек, глядя при этом на Филиппова с какой-то туманной заинтересованностью.

— Расскажите мне подробно обо всем, — попросила она. — Что там, по сути дела, случилось?

— Докладываю, — повернулся к ней и отошел от Филиппова майор. — Случилось так, душа моя Валентина Ивановна, что наш Валерий Петрович, словно в чудовищном сне, привел на запланированную встречу с осужденными вооруженного преступника, а тот попытался освободить заводилу бунта и отъявленного негодяя Дугина. Разумеется, из этого ничего не вышло. Наш человек застрелил ихнего, подосланного с воли, и будет за это поощрен надлежащим образом. А если бы не его сноровка, страшно и подумать, чем все могло бы обернуться. Учите еще, что у Дугина оказался нож. Вы представляете, милая? Сам подполковник Крыпаев рисковал жизнью!

Валентина Ивановна лукаво усмехнулась:

— Так вот почему вы не разрешили мне участвовать в переговорах? Думали, я испугаюсь и буду только мешать?

— Позвольте, — майор поперхнулся, — что за трактовка, как-то вы слишком вольно рассуждаете… Как я мог думать или даже предполагать, что вы помешаете? Я только проявил бдительность в отношении слабого пола, в качестве какового вы служите украшением нашего строго мужского общества… Так у нас, военных, заведено, чтоб не допускать слабый пол куда не следует, а в крайних случаях заслонять его от очевидной опасности. Что же вы не пьете чай, Валерий Петрович? — повернулся он снова к Филиппову.

Директор «Омеги» не ответил. Застыв на стуле, он словно забылся тревожным сном под тяжестью свалившейся на него беды. Якушкин в этом увидел указание, что ему следует отсидеться тихонько, не привлекая к себе внимания. Мысли медленно проплывали в голове Филиппова. Теперь уже не было нужды доискиваться, где и когда он совершил роковую ошибку. Он ведь пошел по лезвию бритвы уже с той минуты, как разные высокопоставленные лица, лица из новых, стали намекать ему на закосневшую криминальность лагерной администрации. Он только не ожидал, что враги будут действовать с такой откровенной наглостью, не ожидал и того, что подполковник Крыпаев перейдет на их сторону.

Какой славный человек, думал, глядя на своего директора, Якушкин и в мыслях уже как будто хоронил его.

Вошли солдаты, и майор, указывая им на Филиппова, вдруг спросил прокурора:

— Как это все устроить? Не моим же парням везти его в тюрьму…

— Что еще, какого черта? — потерял терпение подполковник; может быть, и некстати вышел он из себя. — Да разберитесь же вы наконец!.. Прямо как дети!

— Такое ощущение, — пробормотал майор растерянно, — что дело зашло слишком далеко… не моим же ребятам конвоировать…

Подполковник печально взглянул на него.

— Я сам все устрою, — сердито отрезал прокурор, устремляясь вслед за конвоем, уводившим Филиппова.

Якушкин, до этой минуты полагавший, что арестуют и его, и с огоньком, нервно старавшийся не привлекать к себе внимания, теперь воспламенился и внешне, встрепенулся и побежал к группе военных, между которыми геройски и обреченно возвышался с недовольным и сонным видом директор Филиппов.

— Что все это значит? — звонко восклицал журналист. — Куда вы его уводите? По какому праву?

Прокурор грубо оттолкнул его.

— Уйдите, или то же самое произойдет с вами, — процедил он сквозь зубы. — Мы с вами еще поговорим.

Филиппова увели.

— Еще чаю? — спросил майор Валентину Ивановну.

Неподалеку от зоны, в тихом переулке, погруженном в темноту, сидели в машине подручные Виталия Павловича, ожидая, когда Дугин-младший и Вася, с заложниками или без, выйдут из двери проходной. У одного из парней на коленях лежала, с важностью умного механизма, красиво изогнутая трубка переговорного устройства, и он то и дело поднимал ее, докладывая шефу о текущих событиях. А событий, на его взгляд, не было никаких. Стоял какой-то неясный шум над лагерем. Как будто прозвучал в отдалении выстрел. Но ни Дугин-младший, ни «снайпер» не появлялись. Когда Виталий Павлович окончательно уверился, что авантюра не удалась, он, после короткой и многозначительной паузы, тоном судьи, выносящего не подлежащий обжалованию приговор, прогудел в трубку:

— Подполковника Крыпаева расстрелять!

— Как я это сделаю, шеф? — всполошился парень. — Где его сейчас искать?

— Я отдал приказ, — сказал Дугин-старший и прервал связь.

Парень обалдело смотрел на простиравшуюся перед ним дорогу, не питая ни малейшей надежды, что именно сейчас подполковнику Крыпаеву вздумается ее пересечь.

— Поехали, — угрюмо бросил он водителю.

— Куда? — спросил тот.

— А ты знаешь, где находится подполковник Крыпаев?

— Ой-ей, как ты сдурел после разговора с боссом, — засмеялся водитель. — Откуда мне знать, где находится твой подполковник? Где-то там…

— Значит, туда и поехали.

Взревел мотор, и машина исчезла из поля зрения часового на вышке.

Глава одиннадцатая

Причудов расхворался пуще прежнего, опрокинулся, сшибленный дурными вестями, принесенными Якушкиным. С огорчением, не очень искусно изображенным, Орест Митрофанович посетовал на то, что обстоятельства помешали ему оказаться в тяжелую минуту рядом с дорогим другом Филипповым, благороднейшим человеком нашего времени. Негодяя, проникшего на переговоры под видом журналиста, он не замедлил предать анафеме, — знамо дело, о мертвых не принято отзываться дурно, но тут такая история, как не раскаяться, а вместе с тем и не выразить негодование, тем более что я, Орест Митрофанович, почти что, можно сказать, народный трибун, повинен не меньше, если не больше… Проморгал, не разглядел врага! Это мое, а не Филиппова, место на скамье подсудимых! Но покойный каков, как ловко прикинулся невинной овечкой, буквально сказать, пустил пыль в глаза, обвел вокруг пальца, иначе не скажешь! Заявив свою позицию, Орест Митрофанович тут же, не теряя ходу, впал в глубокий и всесторонний пессимизм: Филиппова, конечно, уже не отпустят, эти монстры от следствия вцепятся в него мертвой хваткой, и пусть хоть сам Господь Бог доказывает им, что их жертва только по врожденной доверчивости согласилась без всяких проверок взять на встречу с забузившими чудаками незнакомого человека, они и не подумают убрать когти и разжать челюсти. Так что конец удивительной и столь нужной отечеству «Омеге». Демократии конец. Всему конец. Спустив на пол босые толстые ноги, Орест Митрофанович обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону, подвывая, как от нестерпимой зубной боли.