— Вы правы, Василий Иосифович, риск есть наша профессия и призвание. Но я так понял, вы не только владеете информацией, но и…

Многозначительное и намекающее молчание после оборванного на полуслове вопроса. Естественно, Красный не собирался упускать возможность заполучить добровольца-испытателя на свой будущий завод.

— Разумеется, Апполинарий Григорьевич. Вы же получили приглашение на Первомайский бал в Гатчине? Вот там я и представлю вас нужным людям.

— На весенний императорский бал? — подпоручик задохнулся от переполнившего его счастья, но тут же погрустнел. — Нет, не получил.

— Значит, ещё получите. Государь император не может оставить без внимания героев только что закончившейся победоносной войны.

— Благодарность моей семьи не будет иметь границ, Василий Иосифович.

— Полно вам, Апполинарий Григорьевич, мы же боевые товарищи.

— Да! — согласился Куликовский. — И за это товарищество нужно непременно выпить коньяку. Не откажетесь позавтракать со мной, Василий Иосифович?

— Вообще-то время ужина.

— Давайте не будем придираться к мелочам.

Поезд прибыл в Петербург точно по расписанию, без помпезности и торжеств. В принципе, Вася и не ждал оркестра на перроне, но вот эта будничность слегка обидела.

— Поля, мы приехали.

Куликовский невнятно промычал и сел на диване, не открывая глаз:

— Куда приехали?

— В Санкт-Петербург.

— Зачем?

Красный вздохнул — перспектива тащить из вагона начинающего алкоголика его не радовала, но и бросить сослуживца в купе не позволяла совесть.

— За орденами и славой приехали!

Прозвучало фальшиво и пафосно, но эти слова произвели на подпоручика магическое воздействие. Открылись глаза, загоревшиеся уже привычным восторгом, он встал и начал собираться. Собственно, все сборы заключались в энергичном растирании слегка припухшего лица ладонями и надетой форменной курткой. А ботинки Апполинарий Григорьевич перед сном как-то позабыл снять.

— Я готов, Василий Иосифович.

Поезд в последний раз лязгнул сцепками и остановился. Красный разглядел на перроне знакомую высокую и чуть сутулую фигуру Алексея Максимовича Горького, и подхватил тяжёлый армейский баул..

— Меня встречают. Вас подвезти?

— Нет, — Куликовский помотал головой, отчего болезненно поморщился. — Я сначала… э-э-э… В общем, задержусь в буфете.

— В таком случае позволю себе напомнить о советах Михаила Афанасьевича Булгакова.

— Про холодные закуски и суп?

— Именно.

— Весьма спорное утверждение. Всегда предпочитал пользоваться рекомендациями Антона Павловича Чехова.

— С селёдочкой под горчичным соусом?

— И с рыжиками, карасями в сметане и с перепёлками.

— Тоже разумно, — согласился Красный. — Тогда до встречи в Гатчине, господин подпоручик.

Апполинарий Григорьевич кивнул и опять поморщился:

— Непременно, господин поручик.

Знаменитый писатель вёл машину сам, и по такому случаю был трезв и мрачен. И громогласно жаловался на целителей, под предлогом подготовки к омоложению запретивших употреблять любые спиртные напитки, включая пиво, сроком на два года. И это Алексея Максимовича угнетало чрезвычайно.

— Они же вредители, Вася! Вот как есть натуральные вредители и враги народа.

— И что теперь делать?

— А ничего, — тяжело вздохнул Горький. — Господь терпел, и нам велел.

Красный с удивлением посмотрел на писателя, никогда не отличавшегося религиозностью. Он и в церквях-то бывал лишь по торжественным случаям вроде крестин или венчаний.

Кстати, этот Алексей Максимович Горький сильно отличался от того «великого пролетарского писателя», что остался в памяти капитана Василия Родионова. Во-первых, происхождение если и можно было назвать пролетарским, то с большой натяжкой — семья Пешковых владела пятью пароходами на Волге, свечным заводиком в Саратове, и солидным пакетом акций Волжско-Камского Промышленного банка. Во-вторых, биография тоже немного другая — «в люди» Алёша Пешков не ходил, зато с отличием закончил коммерческое училище, после чего был принят в Казанский университет.

Правда, учёбу забросил на половине второго курса, сбежав в сербскую армию воевать с турками. В конце военной карьеры командовал батальоном добровольцев, но получил тяжёлое ранение и долго лечился на итальянском острове Капри. В Россию вернулся весной четырнадцатого, а осенью того же года ушёл на фронт, возглавив охотничью команду Сумского пехотного полка.

И никогда не был замечен в набожности и религиозном рвении!

— Вот же тебя разобрало, дядя Лёша!

— А как же иначе? Старую жизнь мне заботой о здоровье отравили, а до новой два года ждать. Но ты бы не глумился над пожилым человеком, а о себе задумался. Вот отвесит отец горячих за самоуправство, тогда вместе посмеёмся.