Мысленно разделив цену пополам, мол, так уж и быть, дилер сбросил цену до тысячи.

– One thousand dollars. O`key?

Типа, ни тебе, ни мне.

– Ноу о’кэй, – замотал головой Банан. Но тут же понял, что если он и дальше будет настаивать на пятистах, дилер пошлёт его к такой-то бабушке и закроет лавочку. Ведь рынок – это прежде всего компромисс.

– No o`key? – откровенно удивился дилер, повысив голос. – Great price!

– Сэвэн хандрэд долларз. Энд ю литтл прэзэнт, – многозначительно усмехнулся Банан. Имея ввиду шарманку, переводя это на личное. Как его личный подарок! Чтобы тот побыстрее уже согласился подарить ему этот кусок металлолома, используя деньги как нелепый предлог к товарообмену. На его поощрительную улыбку.

– Seven hundred?! Eight hundred dollars, – отрезал дилер. – My finish price!

– Окэй, – неохотно согласился Банан. Уступив его напору.

И дилер завозился с бумагами. Исподлобья сурово на него поглядывая.

– You little present, – сообщил дилер с натянутой улыбкой. Закинув в багажник ещё и комплект летней резины.

– О’кэй, о’кэй, – заулыбался Лёша, расслабившись и заместив Банан. Понимая, что этот комплект они так же продадут отдельно. И мысленно уже потирая руки. Двойной бонус!

И дилер повёз довольного Лёшу в банк. Менять никому ненужные здесь доллары на местные деньги.

Да и не было ничего удивительного в том, что иностранцы с трудом понимали, что он, там, им говорит. Но, к своему же удивлению, прекрасно понимая то, что именно он всем этим хотел сказать. Так сказать, под этим подразумевал. Ведь он строил предложения не так, как это было общепринято, а как строку из программы – на Бейсике. То есть того самого языка программирования для школьников, которым он владел в совершенстве. И столь же совершенно искренне верил в то, что раз за основу данного ему на УПК языка был взят разговорный английский, то если он строит фразу именно так, как его и обучали, то именно так и надо со всеми вокруг общаться. Ведь если ты строишь фразу на русском, то совершенно не важно в каком порядке твои слова следуют друг за другом, хоть в виде бреда обгоняя друг друга или и вовсе бессвязного лепета, лишь бы ты в конце этой сумбурной речи хотя бы и сам очень точно понимал то, что именно ты всем этим хотел сказать. И твоя полнейшая в этом уверенность помогала бы твоему собеседнику с тобой соглашаться. Чтобы его не посчитали за дурака. А то ещё и сочли б за умника! Не даром в России была так распространена Заумь, как отдельный стиль поэзии. И все русские с тех самых пор в расширенном носу пытались, каждый по своему, быть заумными. И откровенно плевали на синтаксис и грамматику. А кто из них поумнее, расширив от возбуждения те самые спорадические ноздри самого Ноздрёва, то и – на семиотику, смешивая противоречивые, с виду, смыслы в один блестящий парадокс. Начиная от «задам по задам за дам» 11 и кончая от восторга! Не смотря назад, пока зауми с её главным «наобормотом» Хармсом ещё не было. Блуждая в тёмных переулках и задних дворах предпонимания фасада нашей повседневной речи. Тогда как иностранцы, учившие английский язык ещё в школе, мучительно перестраивали у себя в голове его слова как некий сложный ребус, пытаясь извлечь из них для себя хоть какой-то смысл. Давая возможность написанной им в их подсознании на базе английских слов программе в это самое время проникнуть в их сознание, сделать там своё тёмное дело и, как и любой вирус, замести следы. Что они расценивали как лёгкое недоумение. От его наглости! Не понимая как, вообще, можно одновременно кончить фразу на глазах у дам, и, за глаза, их робко проклиная. За эти колдовские «очи черные». И за всё то, что за ними стоит, как дистрофик – за шваброй из анекдота, для любого русского барина. По-холопски прячась от них в смущение восторженных междометий. И понимая уже, что Банан говорит с ними на каком-то сугубо своём внутреннем языке, пусть и на базе английского, мучительно думали, что это скорее всего они не совсем правильно с ним изъясняются. И повторяли свои фразы дважды. А то и – трижды! Боясь на него откровенно сорваться и наорать. Тогда как этот неуч и вовсе их не понимал. И продолжал упорно долбить на клавишу «ввод». Вводя в их сознание одну и ту же команду. Всё ту же и туже. Как удав на каждом выдохе душит свою жертву. Пока не трескалось пенсне их терпения, а другое очко меркантилизма и вовсе не выпадало в пух и прах, и они, внезапно прозрев, не начинали с ним соглашаться. Либо программа-таки срабатывала помимо его воли, и тогда результат снова был ровно тем, которого он от них и добивался. То есть в любом случае он выигрывал. И в тупости своей не знал себе равных! Причем, всё это делал он совершенно неосознанно. Лишь после, отмотав назад, с недоумением понимал, как ловко каждый раз у него это получалось.

Не понимая того, что это местные боги ему в этом помогали. Реализовать старинные запасы положительной кармы. Которую он тут заработал, воплощаясь как кто-либо из их местных писателей или поэтов. Книжицу которых как только кто-либо из жителей этой страны открывал и облагораживал его стихами или же витиеватой прозой свою душу, тут же звонкая монетка положительной кармы падала и в его копилку. Прекрасно понимая что тот, кто, в отличии от него, создает дурную литературу, повествуя о демоническом и негативном, готике, хороре и другим страшилкам, создает себе дьявольскую карму. Отнимая у себя удачу!

В банке дилер потребовал с Лёши дополнительную сумму за комиссию.

– My money. My money.

И повёз его молча дальше.

Да и произношение его тогда не знало себе равных. И ласкало слух, как опера в Ласкало. Даже в тех редких случаях, когда ему всё-таки удавалось правильно построить фразу. Пусть – случайно, включая RND. И это было, пожалуй, единственное, за что «англичанка» игриво «натянула» ему тройку в году перед выпускными экзаменами, как бейсболку – на глаза, ставя ему весь год то два, то пять. Ведь когда он читал ей заученные стихи, она словно бы расцветала. И вкрадчивый трепет её восторженного сияния разливался по всему классу столь бурно, что это чувствовали буквально все ученики. Даже – на задних партах. Переставая играть в карты. Непроизвольно начиная шёпотом повторять за ним. Слова этого восторженного гимна! Она находила в его произношении какой-то врождённый аристократизм, то восхищаясь его совершенной чисто английской артикуляцией, то, к всеобщему удивлению, обнаруживала какую-то скрытую мелодичность слога… и прочие восторженные эпитеты.

И когда Лысый после урока с угрожающим видом отводил его в сторону и строго спрашивал: как и где он успел научится такому произношению?! Он с удивлением отвечал ему, по-дружески, что ничему и нигде он не учился, а точно также, как и он, и все прочие бездари, то есть – всем классом, постоянно сбегал с её урока, делая вид, что им, якобы, сказали, что урока не будет, и стояли все сорок пять минут на гаражах недалеко от школы. Ожидая окончания урока, чтобы пойти на алгебру или физику, на которые нельзя было не пойти. Под страхом смерти! Ведь алгебру вела их классный руководитель. А физику так и вовсе – бывший директор школы. Которую сняли с поста директора школы только за то, что «в походе» один из её подопечных утонул в озере. Отбившись с двумя ещё более смелыми товарищами от остальных, решив окунуться. А учителя, который пошёл с ними «старшим группы», так и вовсе уволили. И теперь экс-директор каждого ученика буквально «топила», опуская на самое дно за неуспеваемость. Так что Лёша был единственным, кто добровольно-принудительно выбрал сдавать у неё экзамены (и за две-три недели вызубрил учебник по физике за восьмой класс, найдя его весьма занимательным), только за то, что в году эта «обижуха» угрожала ему поставить двойку! За прогулы. И сдавал у неё экзамены в абсолютно пустом классе. Весьма недовольный тем, что она поставила ему четыре. А не пять. Чтобы в году, по итогу, вышло три, а не четыре, как он хотел. Настаивая на том, чтобы она задавала ему дополнительные вопросы! Если она не верит в то, что он досконально знает её предмет. Который другие почему-то считали сложным. И выучил все-все определения! «Это тебе за то, что ты так редко посещал мои занятия», – впервые в жизни улыбнулась ему та. И закрыла журнал. Давая понять, что разговор окончен.

Мол, вспомни! Я же всегда и везде был твоей тенью, май фюрер! А что произношение его так нравится «англичанке» только за то, что он, как диктофон, просто читает ей вслух эти стихи её же произношением, полностью подражая её голосу и интонации. «Слизывая» её манеру речи.

Мол, «кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку»? Дошло до него.

Конечно же, Лысый тут же попытался взять на вооружение его приём, который Лёша делал исключительно бессознательно, так как ему, почему-то, безумно нравилось её произношение. Такая уж у него была работа – наследие чужих престолов! И пусть не сразу, но раза с третьего (или даже – с пятого) Лысый тоже получил пятёрку! И не одну. «Подтянув» английский. Так что, как говорится, рекомендую!

И за оформление машины – в таможне. Раз Лёша щедрый только на улыбки. Не понимая всю сложность организационных процессов. Которые дилер изначально мысленно и закладывал в усреднённую цену.

– Customs, – настойчиво повторял дилер, протягивая руку, думая что до Банана не доходит. Что его разводят. – Hundred dollars. The price of customs clearance in my city. Hundred dollars! Hundred dollars!

– Да хватит уже хандрить, – улыбнулся Банан, не разобрав на слух его тарабарщину на английском, которого он толком-то и не понимал. Но сообразив, что дилер «не мытьем, так катаньем» отрабатывает у него свои деньги. – Так вот для чего ты мне «летник» сунул! – улыбнулся Банан, осуждающе мотая головой. И достал деньги.