Вспоминая тогда, закрыв глаза от резкого солнечного света, отражающегося бесчисленными бликами от постоянно приближающихся к нему волн лишь о том, как в то далёкое лето, когда он пытался поцеловать невероятно красивую тогда в столь же ослепительно ярком дневном освещении Белку в её мальвиновые губы прямо посреди дороги возле дома Виталия. И как та поначалу чего-то стеснялась и возражала ему:

– Ты что? Люди же увидят.

– Пусть. Пусть завидуют! – улыбался он Белке в ответ, непроизвольно начиная сверкать на неё глазами, полными искусства. Искушения! И начинал её прямо при всех прохожих долго-долго целовать. На виду у всей вселенной! Наслаждаясь не столько ею, сколько самим собой. В её объятиях. Заставляя прохожих на них оглядываться и в недоумении покачивать головами. От зависти. С примесью сожаления о том, что данные романтические опции уже давно у них отключены. А подобные ей красавицы и вовсе никогда не будут доступны. И она, входя в эту его игру во всё-всё могущество в его объятиях, уже не могла ему сопротивляться. Охотно целуя его в ответ. Своего могучего властелина! В ответ на то, что он осваивал с ней на практике то, чему так долго обучали его дадаисты и прочие абсурдные нахалы от литературы и театра от начала века и по сей день. Вываливая ей в эту минуту «из уст в уста», как голодному до искусства птенцу, всю их неистовость и утончённую дерзость. Чтобы потом уже самой на него при всех столь жадно набрасываться и охотно начинать всех попирать. Одного за другим. Сражаясь у себя в душе с каждым из них за свою мятежную родину, где всё это было уже давно в порядке вещей. А все их видимые ими со своей стороны «аула» (как они называли частный сектор на своём участке) беспорядки именно их и только их беспорядки в голове, не имеющие к подлинной красоте отношений ничего общего. Заставляя её объезжать и укрощать этих диких до её тела жеребцов. Поражая и укладывая их неукладывающиеся в их головах беспорядки ровными рядами на своей постели. Воображения. Подсаживаясь на его способы выражения подлинной свободы. Языком страсти. Желая снова прикоснуться хотя бы на миг глубокого поцелуя к его языку выражения этих навыков, растягивая и растягивая как можно дольше этот ускользающий от них обоих миг. Пьянея прежде всего от самой себя. И того нового амплуа, который он в глубоких поцелуях ей дарил. Снова и снова. Удерживая её на этом блестящем крючке их ослепительной связи. Которую и связью-то тяжело было назвать, настолько она была легка и беспредметна в просторе глубокого поцелуя, но столь невообразимо магнетична! Благодаря той невероятной притягивающей её к нему энергии, которую она ощущала всем своим телом, всем своим замирающим от восторга и предвкушения чего-то большего существом, пока он её целовал в своих объятиях. Даже не представляя насколько громадный мир стоял незримой тенью за его невероятно широкими в этот миг плечами:

Ведь у каждого из нас сугубо свой мир, который общепринято считать субъективным чтобы не обращать на него внимания, умаляя его и для вас и для самих себя. Который только может – с вашего добровольного на это согласия – стать миром общим. Что общепринято именовать браком. Добровольно погрузив себя во все эти перипетии другого и заставив себя с ними точно также считаться, как и с константами своего собственного мира. Помогая и ему и себе разобраться с волнующими вас обоих вопросами. Из чего вполне логично следует, что всеобщий мир – не более, чем некая абстракция. Идеализм. Которая таковой зачастую и остается для обывателя, пока он не ответит себе и тем, с кем он близко взаимодействует, на все волнующие их обоих вопросы. И не начнёт разбираться в том, что их и порождает. Затрагивая в своих вопросах уже и общество в целом. Вначале, безусловно, затрагивая экономику и политику. А потом, связав это в единый узел политэкономии и поняв, что все эти политики – это не более, чем чиновники, обслуживающие интересы общества, наконец-то постигнув то гигантское историческое колесо, что заставляет всё это общество ходить по кругу, как осёл – вокруг вращаемого им привода этой гигантской мельницы под названием Человечество. Поняв, что за муку они при этом производят: чистейшую вихревую психоэнергию. И – кому. Вкусив её божественный восхитительный аромат, восхищающий тебя прямиком на небеса! Внезапно поняв для себя «новые правила» этой старой, как мир, игры в жизнь. И начав вырабатывать её уже сознательно. Охватывая своим собственным счастьем и наслаждением этим миром всю галактику! Улучшая этим свою карму. С иронической улыбкой над теми, кто всё ещё чего-то там неистово требует, защищая свои права (человека) на место в стойле. Чтобы его хлестали, ради этого, кнутом судьбы. Подгоняя к его же счастью.

Что Летов наглядно показал вам снизу – в своей песне «Они сражались за родину», а Фил – сверху, на подмостках нашего героя, постепенно продвигающегося сквозь льды и торосы сопротивляющейся ему судьбы на атомном ледоколе духа прямиком в вечность!

Хотя на сам ход эксперимента восхищение Т.Н. почему-то никак не влияло. Да и зачем что-то делать, когда всё и без того как нельзя лучше? Т.Н. впала в период интеллектуальной прострации.

Естественно, он уже осознавал, что нельзя пилить под собой сук, на которых (плотно) сидишь. А потому и никогда их не корил. Ведь не может же альпинист обвинять вершину в том, что по дороге у него что-то пошло не так. Как он рассчитывал. Что-то от этого получить. Видимо, в этом виноваты его расчёты. А вовсе не она – лавина. И это даже не она, а это на него снова «что-то нашло».

Тем более, что Банан давно уже понял, что оргазм и экстаз это не близнецы-братья, как (до сих пор) все наивно думали, а взаимоисключающие понятия. И если сдерживать первые два-три судорожных спазма, побуждающие тебя к оргазму, означающему для тебя «конец игры» в секс, то далее секс превращается в один сплошной продолжающийся неопределённое время экстаз от соития. Который можно легко продолжать столько, сколько тебе этого захочется (особенно – когда тебе нельзя, категорически нельзя, под угрозой потери дружбы, с ней спать!). Лишь сдерживая его иногда и замирая на несколько секунд безо всякого движения.

– Я не люблю кончать, – с улыбкой объяснял Банан. Каждой. – Кончает тело. Дух – бесконечен!

А так как он любил делать это исключительно под музыку, с успехом заменявшей ему алкоголь, то он, перед тем как вставить, вставлял в свой музыкальный центр две кассеты, в котором вместо реверса был довольно-таки странный механизм, в результате которого после того, как проигрывает одна сторона на кассете, включается другая кассета. И когда обе стороны доигрывали, приходилось прерывать соитие, вставать, переворачивать кассеты и заниматься сексом пока те так же не доиграют. Что было очень неудобно. И не особо-то и приятно, так как разрывался транс. И нередко, чтобы не вставать, приходилось заканчивать секс в полной тишине. Что даже по ощущениям было уже «совсем не то».

Не то, что под музыку. Впадая в транс. Так что он нередко вставлял диски в сиди-чейнджер на три диска, в котором они последовательно двигались по кругу, и занимался с Т.Н. любовью до тех пор, пока ей это совершенно не надоедало. И она не начинала демонстративно смотреть в потолок, ожидая: когда же он уже, там, наиграется с её телом? И наконец-то закончит это «бытовое насилие».

Пока пластиковые шестерни поворотного механизма сиди-чейнджера очень быстро не поистёрлись, и он не стал заедать. И на радость правозащитникам им приходилось пользоваться исключительно кассетами. Переворачивая их лишь по обоюдному согласию.

Так что, рекомендую – не увлекаться.

«Быть может, половой. А может, и не акт.

Быть может, – человек. А может, просто – орган.

Иль доска половая. Иль девка, как доска.

Но тоже не плохая, когда совсем близка.

Хотел бы – на кларнете. А лучше – на кровати.

Но – на пиле пиликаю я польку половую.

Под флейту флоризеля с пьянящим фортепьяно:

Кривых кровей квартетики за актики напольные.

А может – накроватные.

Под скрипку тихих вскриков сопящего сопрано.

И словно музыкальные, разбиты по-на-четверти,

А может – по полам. Как и кровать двуспальная.

Где чувство было вытерто, как и простынка сальная,

Семейной жизнью мытарной с дерьмом напополам.

Я на пиле пиликаю вам польку половую.

Пила – не контрабас. И зубья режут пальцы.

И звуки режут сердце! И дико чувства сушат.

И тихо душу душат…

Я сухофрукт, я – мумия!

Мой дом, отнюдь, не студия.

Пила – не контрабас.

Но я сыграл – для вас!»