Книга Герцогини
вернуться

Гримберг Фаина Ионтелевна
Шрифт:

Писание третье. Герцогиня на поварне

После дней и ночей с тобоймне захотелось вдругбрутальности, злости,чтобы меня болезненно унизили,чтобы мое нежное тело мяли руками –когтистыми лапами;чтобы меня осып'aли непристойной, грубой,грязной бранью;чтобы в мои губы впивались вонючей мужицкойпастью…И всё это давал мне тот, кого я прозвалаЛандскнехтом.Он и был в начале своей подлинной жизниландскнехтом-пехотинцем,но перестал им быть,и оставался просто немецким мужиком,раздобывшим в вихре грабежейбодрого коня и рыцарские доспехи,и отвоевавшим себе в жестокой смуте многолетних войнжестокую свободу.Мне нравилось падать стремглавв забвение всего и всякроме его сурового лица, жестоких глаз,бритой головы;мощного тела мужика-солдата,недавнего наемного воина…Я угощала его тяжелыми блюдами,которые готовила собственноручно.Мне нравилось, как он раскидывал на столешницеплотные волосатые рукии жрал поросенка,нафаршированного цельными орехами, чеснокоми апельсиновыми и лимонными дольками.Он был воякапо немецким землям пронесся с отрядом своих головорезовкак ливень буйный из грязи и камней.Они ехали уверенно, оставляя за собоймужиков, подыхающих от запихнутых в разинутые ртыкомьев навоза,затоптанных копытами мужицких младенцев,изнасилованных баб и девок с разодранными ногамии вспоротыми животами.Только ничего мало-мальски ценного они не оставляли.Это была сильная шайкаМне нравилось, не знаю, кажется,не то, как они поступали,а то, что их поступки должны были вызывать возмущениеПотому мне нравилось…Они всё сжигали.А это красиво.Однажды в детстве я видела, как загорелся верхний этажодного ветхого дома.И огонь полетел вниз,совсем как мотыльки настоящие,только большие.Это было красиво.Пожары – это красиво –когда огонь становится пламенемНо чтобы доставлять мне наслаждение,Ландскнехт должен был напрягать все свои силы в жестокостиА силы его убывалиИ вдруг он сказал, что он выше меня по происхождениюЗачем он сказал, не знаюНо я с огромной, захлестнувшей меня радостьюдала ему размашистую пощечину!И страшно насладилась чувством страха от его злого лицаИ побежала и захлопнула дверьИ он сломал дверь кулаками…И такого роскошного страшного совокупленияникогда в жизни моей не было!..Но вот на следующий день он попросил прощенияи сказал, что любит меня безумноА мне это говорили тысячу скучных раз!И ночью он был совсем обыкновеннымТаких у меня много бывало,я даже запретила себе думать о таких…И все равно он бы мне надоел,даже если бы его силы оставались при нем…Я приказала слугам не пускать его во дворецНо как меня раздражали эти мелочные мысли,охватившие меня:вдруг он нападет на мой дворец, на меня;вдруг его головорезы захотят мстить,если он исчезнет…Я раздражаюсь, когда жизнь вдруг хочет удушить менясвоими гадкими мелочами;утопить, как в глухом болоте…Надо было приказать жестокое и окончательноеНо убийство такого как он, разве это жестокость?..И вот он пропал.Я знала, что его никогда не найдут.Потому что на моей стороне было море,и зависимые от меня храбрецы,отлично владеющие простонародными ножамилодочники…А во главе его головорезов встал давний его соперник,вовсе не обладавший его властностью.И вскоре шайку рассеяли,почти всех перебили,оставшиеся разбежались…И теперь, то есть сегодня,я выставила вон из поварни повара Леоне,кухарку и судомойкуВ буфетной комнате жар от каминаЯ осталась совсем однаВолосы я завязала на затылке зеленой лентойЯ варю густое варенье из лесной земляники,снимаю пенки деревянной ложкой…Готово!..Я прикрываю маленький горшок плотной бумагой,смоченной сладким вином,и ставлю на деревянную полку,накрытую белой полотняной салфеткой,вышитой красными шелковыми нитками…В спальне буду одна,распахну окно,впущу солнце,закрою глазаИ перед моими закрытыми глазамипролетит мгновенной птицейтвой кроткий взгляд из-под черных кудрей…Я послала за тобой и знаю,ты придешь незамедлительно…Я сижу на постели,поджав под себя ноги,раскрыв «Поэтику» Аристотеля,и в нетерпении представляю себе твой голос,твои руки, протянутые ко мне,всего тебя!..

Примечание

Ужасы многочисленных европейских войн, особенно в немецких землях, подробно рассказаны в таких произведениях, как «Крестьянин Гельмбрехт» – повесть в стихах немецкого поэта тринадцатого века Вернера Садовника; и «Похождения Симплициссимуса» – роман, написанный в семнадцатом веке немецким писателем Гансом Якобом Кристоффелем фон Гриммельсгаузеном.

Писание четвертое. Герцогиня беседует с Шекспиром

Сегодня я оделась по-испанскикак при дворе Филиппа-короляпридворные дамыя вышла в черномВолосы закрыла плоёной белой накидкойнемножко в складках такойИ совсем не пудриласьсегодня я бледнаи надушилась очень мало…Так будет хорошо для ученой женщиныНо почему никто как будто бы не замечаетостроту и необычность моего ума?А только нежность груди из корсета,когда такое платье я надену…И всё же я понимала,чуть надувая губы в легком раздражении,что хороша, красива…Приглашенный мною собеседник-гостьон выглядел вполне благопристойно скромноОтложной широкий воротник на нем былусы бородкаволосы мышиного цвета до плечи глаза навыкате печальные…Мне нравился его широкий белый воротникс такими острыми уголкамитакими треугольными…Расположились мы на креслах друг против другана креслах, щедро резныхс изогнутыми прихотливо ножкамии спинками и подлок'oтниками,обитыми плотным шелком и сукномИ на столике между нами бокалыпотому что кувшин кипрского винаи в миске фарфоровой фламандские вафлии на блюде гроздья виноградакак раз было время сбора виноградаА собеседник мой из Англиии вот я буду по-английски говоритьс испанским привкусом на языке и нёбекак будто это привкус апельсинови привкус андалузского шербета– Я с вами побеседовать хочу, –обратилась я к его глазам навыкате печальным –о ваших сонетах, –сказала я.И он ответил скучным голосом таким:– Да, о сонетах.Ну, давайте о сонетах…Ему уже стало скучноИ я вижу, то есть слышу:он меня ни в грош не ставитломаного гроша, мелкой монеты за меня он не даетВедь я женщинаценить меня следует лишь за красотуа мыслей интересных занимательных быть не может у меняА мою красоту кто не захотел бы купитьно купить никто не можета только даром, как подарок,если я отдам.И вот мне захотелось гадостей наговорить ему– Ведь вы не дворянин, – сказала яОн подался со своего кресла чуть впереди что-то там забормотал такое,мол, королева даст ему дворянство…Я продолжала,не обращая внимания на его бормотанье:– А правда, что вы русский, московит?– С чего вы взяли?О! О вежливости он забыл…– Так. Ходят слухи, – издевалась я.– Неправда, – он ответил коротко и напряженно.– Как жаль! – мой голос издевательский звучал так мелодично, –Мне говорили, с московитами бывает интересно –издевалась я над ним…Я разозлиласьПальцы растопырила немножко,как будто прямо вдруг ему в глазаногтями длинными, окрашенными в красное,как кровь.Но я не стала пальцами ему в глазаЯ указала только на картины на стенеИ меня он понял наконец-тоПробормотал «Простите»…Ну а я сказала так,ему сказала,смутным полукругом легким комнату рукою обмахнув,я говорила об одной картине– Здесь так тепло, – сказала я, –и кипарисы вдоль дорогии ветерок в двусветном солнечном окне…картина неизвестного художникаА там в Голландии –смотрите на картину – другую,там катанье на коньках, на толстом льдуна льду ужасном в Дантовом адуНет, мы об этом после будем говоритьСейчас я просто быстро вспомнила,как я люблю кататься на коньках,катиться медленно – большие рукаваи руки в пышной муфте –кисти рук…Он глянул на голландскую картину, и уверенно, так по-мужскисказал:– Конечно, Брейгель; только я не помню –Старший или Младший…Я прервала его:– Что думаете вы о символах?– Что думаю? Что символы важныдля веры в Господа…– Для веры? Я согласна.Короткую историю вам расскажу сейчас.Слыхали о французском вы поэтепо прозванью Франсуа Вилон?– Слыхал.– Тогда, конечно, вы слыхали, читалистроки грустные о том, что он иссох и почернел, бедняга,и фиников и фиг давно не ест.Так что случилось? В Париж не привезли сладкие плоды?У бедного поэта денег не было для их покупки?Нет.Суть в символах.Вилон не жалуется, он гордится!Ведь многим известна эта символика:финики – мужское, фиги – женское,А кушать означает еще и совокупляться.Отказавшись от совокупления и с женщинами и с мужчинами,поэт обрел облик истинного аскета – почерневший, исхудавший…Но я о другом поэте вспомнила –о прекрасном принце Шарле де Валуа,владетеле Орлеана и БлуаЯ подумала о его поездке через лес –по дороге, проложенной в чащеПовозки гуськом одна за другойи всадники и пехотинцыи запасные упряжные лошадии озабоченные квартирьерыА вот и обширный постоялый двор – пора немного отдохнутьЯ и сама так ездила сколько раз…Но стихотворение, где описана эта поездка,принц озаглавил: «Лес долгого ожидания»…И что он хотел сказать, какими символами воспользовался,даже я не разгадала…Я и в другом стихотворении не разгадала символов,увидела только живое зрелище;время сбросило одеянье снегопадов и дождейгобелены вынесли в большой внутренний дворпыль взлетает солнечным облакомпарча сверкает нитями…Как я хочу весну! –проговорила я, чуть растягивая словаЭто был как бы возглас красавицы,чуть капризной внезапно,которая может себе позволить отвлечение от серьезной беседы…Но я вернула серьезность на свое лицои продолжила говорить уже серьезно.– Посмотрите снова на эту голландскую картину, –сказала я, –Вы думаете там веселость Рождества?Нет. Нет.Вы думаете, толстый лед?А он на самом деле хрупкий.Смотрите, смотрите!Зимний холод, коньки, полынья…и ловушка для беззаботных птиц!О люди! Беззаботная планетаЗемляСмотрите, зачернела полыньяА люди на коньках как будто бы ее не видятСмотрите, вот они все, вот они –птицы, беззаботные как людиВот-вот, вот-вотловушка дьявола убьет их!..Он посмотрел на меня, мой гостьЯ видела, что он удивленОн, должно быть, не думал,что я, женщина, умею рассуждать.Он быстро произнес:– Я понял.Я понял, вы поймете всё, что я хотел сказать в сонетахНо я начну сначалапосчитайте это предисловием.Я родился в год смерти великого Микеланджело…– Ах, этот Микеланджело! – я перебила звонко –Он, кажется, преследует меня как будто.И все мужчины, едва на меня взглянув, о нем вспоминают.А я его так мало видела,то есть я не имела с ним особенных любовных дел…Мой гость склонил голову почтительно,думаю, он улыбнулсяи принялся дальше рассказывать:– Я с детства знал, я слышал о чернодушной правительнице-ведьме,мужеубийцегнусной католичкераспутницеНо ведь и вы…Простите…– Что я? Распутница и католичка?Мне всё это смешно. Рассказывайте дальше.– С детства я слышал об этой отвратной паучихе,о том, как она плела сеть интриг ужасных.Я говорю о Марии Стюарт,о той, что недостойна была носить Марии имя пресвятое.Убийца мужа, смуту в своей стране Шотландии поднявшая,От возмущенного народа своего она бежала в Англию,где наша королева с дивной добротойгостеприимство оказала ейкак родственнице дальней.Но злонамеренная ведьма не унималасьИ вся Англия ужасно трепеталаБыло ясно, что вот-вот на нашу Англию надвинутся,подобно чудищам морским,Испания и Франция –два католических чудовища ужасных –надвинутся по слову интриганки гнусной.Вся надежда наша была на девственную мать страны любимой.Мы обожаем нашу королеву-девственницу!Да, Англия дрожала, трепетала,но мы в единстве обожанья нашей королевы,надеясь на ее высокий ум,с надеждой ждали будущего…– Неужели девственность она хранит с такою стойкостью? –спросила я.Он отвечал: «Не верьте сплетням.Она чиста. Ее зовут поэтыпрекрасною весталкой!».– Но я слышала о её фаворитах…И после этих моих слов он повысил голос:– Пусть сплетня не коснется чистоты!Цвет Англии – ученые и храбрые мужис ней узами честнейшей и чистейшей дружбы связаны.А я слыхал не раз о ваших возлюбленных…– Вы слыхали правду.– А вы, достойнейшая Герцогиня, клевету слыхали!– Так вот в чем мы разнимся с вашей королевой:на нее клевещут, обо мне же правду говорят.Я рассмеялась и сказала:– Продолжайте свой рассказ.И он продолжил:– Сбылись ужасные предсказанья и предчувствия,сопровождаемые мучительным биеньем сердцаВойна началась.Испания на нас напала,Война уже два года шла, когда решилась наша королеваказнить коварную Марию Стюартпосредством отрубанья головы!Все страны и народы христианского мира обмерли –доселе ни один правитель христианский не издавал приказао лишенье жизнидругого христианского правителя.Но обожаемая наша королева решилась и пошла на этово имя своего народаво имя будущего своей страны!Мир католический лишился ведьмы-вдохновительницы.Вся Англия вздохнула, радостно вздохнула,когда упала голова упрямой ведьмы,грохнулась на деревянный помост.И уже через год мы рассеяли, разбили испанские кораблив сражении большом.Мы доказали, что Господь за англичан, за Англию!..От этой славной казни мы ведем отсчет побед английскихи триумфа,когда нашу страну весь мир признал владычицей морей!..Мне было двадцать три года в год казни Марии Стюарт.И уже в тот год я начал думатьо прославлении в стихах и нашей королевыи веры христианской истинной и правой.Но лишь пятилетие спустя созрел мой умдля начала моего труда.И длился труд мой символическим числом семь лет.Двух женщин я поставил в центр окружности повествованья моего –одна светла, другая же черна…– Ну да, – сказала я, – Мария Стюарти обожаемая англичанами Елизавета.Загадка недурна,но очень уж проста…– Не так проста, как вы решили, герцогиня.Вы знаете, в какое время мы живем сейчас?Оно завется Ренессанс.Философы, художники, поэты возрождаютвзгляд греко-римский на прекрасность человека,на совершенство человеческого тела…Гуманизмом назвали в наши дни этот взгляд.Внимательно глядят на человеческую природу,устремляются к ее улучшению,ищут возможности и пути этого улучшения.И неминуемо приходят к мыслям о месте Господа в жизни человека,в той самой человеческой природе!Возрождая греко-римский жизнелюбивый взгляд на человека,всё более задумываемся мы о пороке, грехе, искушении.О как вы поняли картину голландца –как беззаботно веселятся люди,не сознавая, что под их коньками адский лед,что полынья уже разверзлась и черна;как сделал птицелов для беззаботных птиц ловушку,так дьявол смастерил ловушку искушенийдля человека…Мой собеседник-гость начал увлекаться своею речью,он жестикулировал, махал руками…и говорил уверенно и возбужденно:– Если Господь неустанно опекает род человеческий,стремясь отклонить его от греха,то не может и дьявол быть спокоен;он вечно в поисках всё новых способов греховного соблазна.Вот гуманизма вывод и итог!И надо находить и обезвредить служителей дьяволаи очистить огнём души соблазненных дьяволом.И не тайна, что легче всего соблазняются женщины,ибо они – сосуд скудельный.И слишком многие из них подобны углю, – сгорают в пламени греха,и даже вдохновленный Господом костерне очищает души их.И слишком мало женщин – ничтожное число –сияющих и твердых в добродетели и вере!Об этом изложили ясно Генрих Крамер и Якоб Шпренгерв удивительном трактате «Молот ведьм».И никому бы не взбрело на ум воспевать чистоту Марии Стюарт,ибо никогда она не была чиста.Но стихоплеты охотно воспевали ее телесную красоту.Совершенство тела может соотноситься с совершенством души,но может явить всю лживость дьявольского соблазна…Я вовсе не намеревалась показать свою начитанность,а так, вдруг вспомнилось:– Ведь это как в фацетии Поджо Браччолини –Некий Чинчо Романо овладел красивой женщиной,и вдруг она исчезла, оставив после себя запах серы.А кто ж не знает, как воняет сера!..Впрочем, женщиной он овладел насильно…Однако собеседник мой не обратил внимания на это насилие.Зато мы оба вспомнили снова Франсуа Вилона,которого суккуб, принявший обликпродажной женщины по прозвищу Марго-Толстуха,насиловал, к постели грязной пригвоздив,греховно на несчастного верхом усевшись,и свой живот с плодом греха оберегая.Напрасно бедный парень бил ее в живот,он сил таких не имел, чтобы покончить с плодом греха суккуба.Марго воняла, как навозный жук.И дьявольской её целью было вовсе не убийство бедолаги,а навсегда покрыть его позором, очернить грехом…Как удалось ему очиститься, об этом он в своих стихах рассказал…– Но я хочу вам рассказать о чуде происшедшем, –воскликнул в нетерпении мой собеседник, –о чуде, происшедшем с одним придворным королевы,коего ведьма Мария Стюарт желала сделать французским шпионом,соблазняя своей красотой.И вдруг он увидел, что ее волосы черны и подобны проволоке,и аромат розового масла, исходивший от ее платья,тотчас сменился удушающей вонью…И этот человек в ужасе бежал…И я так и описал чернодушную женщину-суккуба:соблазн она даже для самых верных христиан.Душа ее черна и далеко не каждыйсумеет истинный образ ее постичь и бежать от нее!И вот я о чем в своих сонетах говорю:о черной женщине, о светлой королеве,девственной матери народа страны любимой!..К своему удивлению, я не чувствовала ни обиды,ни возмущения,когда он бранил женщин.Но почему не чувствовала?А потому что речь его была речью поэта…И я сказала ему:– Бывают дивно светлые женщины.Только не каждому доступно их сияние,И многие за черноту принимают это сияние.Но вы-то понимаете символику вина и винопития.И потому послушайте слова одного перса,сведущего в божественной науке сочетания символов.Вот его слова:«Она пришла ко мне пьяная, в полурасстегнутых шелках,и протянула мне чашу вина.»И вот что ответила ему спустя несколько столетийчистейшая девушка из еще неоткрытой земли:«Я пробую никем не приготовленный напиток,черп'aя кружкой жемчуг.Никаким рейнским бочкам не снилось такое вино.Я пьяница воздушных сфер, я бродяжка, отведавшая росы.Я бреду шатаясь из таверны цвета голубой лазуриСквозь бесконечный летний день.Когда Хозяин таверны выставит вон опьяневшую пчелу,когда мотыльки откажутся от последнего глотка,я буду пить еще и еще!До тех пор пока ангелы не снимут передо мнойсвои белейшие шляпы,и святые не подбегут к окнам,чтобы поглядеть на пьянчужку,прислонившуюся к солнцу!»….Так они говорили друг с другом, разделенные столетиями,и ничего друг о друге не зная…– А вы вольнодумка! – заметил мой гость.– Есть немного! – отвечала я беззаботно.Он улыбнулся, но улыбка не шла к его печальным глазам навыкате.– Будем надеяться, – заговорил он мягко, –что Хозяин таверны еще не так скоро прогонит нас.И поскольку вы не спрашиваете о Светлом Юноше моих сонетов,я сам расскажу вам о Нём…Как много свидетельств явления Христав причудливых обликах,даже и непривычных нам,простым, в сущности, христианам.Христос – девица-девственница, Христос-мать…Христос-дитя, Христос-жених…А история святой Екатерины из Александрии,когда явился ей Христос в облике умилительного дитятии обручился с ней своим кольцом,как желанный жених с невестой,как бы соединяя своих два облика воедино…– Но вы как-то очень по-женски рассуждаете, –возразила я. –Так возлюбляли Христа монахинив своих уединенных кельях.Он им являлся и дитятей, и женихом, и матерью,и девушкой-подругой…И что дурного в этом? – возразил мой собеседник-гость. –Ведь и мне Христос явился для описания в моих сонетахСветлым Отроком, Юным Другом,перед которым преклонение мое…Мой гость поднял руки в молитвенном жестеи тотчас бросил их на колени, будто устал мгновенно.Я вынула из сумочки на поясе коралловые четкии медленно вращала в левой руке…Мой собеседник-гость продолжал свои слова о Христе:– Христос в облике Светлого Юноши –олицетворенная возможность совершенствачеловеческой телесной красоты,возможность единения в гармониидуши и тела;но и олицетворение трудной борьбы с соблазном черноты,животворный вечный пример одоления тьмы…Потомство несметное происходит от Юноши Светлого,Потомство нашей правой англиканской веры,Истины потомство!..Он замолчал, затем произнес:– Вы молоды, вы обладаете умом,но как же вы красивы…Я откинула накидку на спину,чуть запрокинув голову;и солнечные волосы, заплетенные в две светлые косы,упали на грудь,и не могла скрыть плотная ткань платьяокруглое совершенство моих соразмерных грудей…Мне было тоскливо и радостно слышатьэти обычные похвалы моей красоте.Но мне сейчас хотелось, чтобы он сказал нечто другое,нечто такое, чего бы я не поняла…Мы выпили вина и стали есть виноград…

Примечания

1564 год – смерть Микеланджело, рождение Шекспира.

1568 год – Мария Стюарт бежит в Англию. Шекспиру четыре года. Значит, всё детство и отрочество он слышал рассказы о свергнутой королеве.

1587 год – казнь Марии Стюарт. Шекспиру двадцать три года.

С 1585-го по 1604 год длится англо-испанская война, но главным ее событием, фактически определившим победу англичан, становится гибель испанского флота, так называемой Великой армады, разбитой англичанами в 1588-ом году. Королева Елизавета умирает в 1603-ем году. В сущности, она уже выиграла войну. На престол восходит Яков (Джеймс) Первый, сын Марии Стюарт, никогда не общавшийся с матерью и знающий о ней лишь дурное. В качестве потомка короля Генриха Седьмого, он законный преемник Елизаветы…

С 1592-ого по 1599-ый год Шекспир работает над сонетным циклом.

… перс… – Омар Хайям.

… чистейшая девушка… – Эмили Дикинсон.

Поджо Браччолини (1380–1459) – флорентийский писатель и ученый, а также автор небольших шуточных рассказов – фацеций.

Известный трактат «Молот ведьм» Генриха Крамера и Якоба Шпренгера был издан впервые в 1487-ом году.

Писание пятое. Суд над Герцогиней

Я была совсем одна.Это должно было развить чувство безысходности.Надо было совершить, сделать какие-то простые будничныедействия.И пока я буду совершать, делать эти действия,чувство безысходности уйдет,и мне будет казаться, что ничего страшного не случится,не произойдет…Я оделась сама, служанок не было.Всех слуг и служанок не было.Я оделась в суконное коричневое платье с закрытым воротом,сама расчесала волосы,заплела косу и свернула на маковку.Простая заколка для волос лежала на низком комоде…Я знала, что придут за мной.Надеялась, что нет; и понимала, что напрасно.А всё же…Вдруг мой брат Массимилиано не решится на это,не предаст меня…С утра, пока я мылась и одевалась, меня мучила тошнота страхаИ всё вокруг, все мелочи моей обыденной жизни, вдруг обрелистрашную огромную ценность –серьги, которые я не посмела вдеть в уши,носовой платок, маленькие ножницы –возможно, всего этого больше никогда не будет…Меня вели и везли;и мне то и дело казалось,что сейчас вернется моя прежняя, недавняя жизнь;но она не возвращалась…Мои служанкимерзавкиперепуганное быдлоВозможно, им грозили дыбой и плетьмиИ потому они старательно и тупо говорили против меняИх научили говорить…Ну да, мои наряды поражали блеском шелка, атласа, бархатаИз украшений я любила жемчуг, и по моему приказуискали и скупали самые дорогие жемчужиныКонечно, ангелом я не былаНо чтобы мыться кровью деревенских девок – ugh su tutti voi! –тьфу на вас всех!..Конечно, я могла ужасные слова писать,когда на меня находило это безумство писания стиховТакое написать могла, что мой любимый,он был один-единственный средь многих,пугался…Но никого я в жизни своей не убилатолько один раз, и по справедливости приказалаА так, я даже ни разу не дала пощечину неуклюжей служанкеза неуклюжество ее.Конечно, я жила свободно, танцевала, пела,умела остроумную вести беседусвои покои украшала золотой посудой, дорогими тканями,фарфором нежнымИ дорого платила художникам за их картиныи задавала пиршества, где пили дорогие винаи вкушали редкие восточные плодыКонечно, я предавалась любви порою буйно и открытоНо когда дело дошло до обвинения меня в совокуплениис дьяволом-инкубом,потому что у него хуй большойВот когда до этого дошло,я стала смеяться.Я знала, что меня уже не оправдают –надо бы заплакать,но большой хуй дьявола – очень смешно!..И вот что мне обидно,вот что –обидно, что всё, что происходит со мной,всё это всего лишь потому, что подлый Массимилиано,мой брат,решил завладеть всем, что было во владении моем.Он всегда был хитрым, подлымНо когда в живых был мой другой брат, Тиберио,такого не могло случиться.Тиберио был суров со мною,но за его суровостью бывала иногда любовьи справедливостьА Массимилиано мне мирв'oлил,улыбкой хитрой лисьей улыбалсяО если бы чума не унесла Тиберио…А впрочем, оба они меня не любили…И конечно, суд не оправдал меня.Под конец мне стало всё равно, и я не опровергаланикаких обвинений…Меня приговорили к пожизненному заключениюв моем недавно по моему приказу построенномзагородном дворце,который уже не был моим,потому что всё, чем я владела, досталось Массимилиано…Он вёз меня в карете и уверял, что все комнаты и садостанутся в полном моем распоряжении,только выходить за высокую ограду сада нельзя будет…Но едва мы приехали, как меня отвелив страшную маленькую комнату в подвале.Дверь наглухо забили,оставив в самом низу лишь маленькое отверстиенаподобие окошка,оно открывалось и закрывалось снаружи;через него просовывали один раз на днюкружку воды, ломоть хлеба и похлебку в оловянной миске;а я могла высунуть горшок,чтобы вылили мои нечистоты…Я и теперь так живу.Но только подлый бедный несчастный Массимилианомоим богатством недолго питался, как ворон кровью.Тлетворное дыхание чумы вошло в его покои и убило…Сказал мне об этом голос моей невидимой тюремщицы,которая со мной не говорила ни прежде, ни потом…Я знала, что это женщина –звучание шагов было женское,и руки – сильные, но женские;и голос грубый, но женский прозвучал…Меня не освободили после смерти Массимилиано…Моя вина, быть может, и не так уж великаЯ была слишком невоздержанна на языкИ слишком любила наслаждения и радости…Я слишком…Терзает кашель грудьВот скоротечная моя чахотка – смерть матери моейЯ знала, что я так умруЯ долго умираю, на грязном полу засохла мочаЯ узнала, поняла,что есть такое состояние измученного тела,когда молишь Бога о скорой смерти.О Богоматерь, смилуйся, ведь я ни в чем не виновата!Сейчас не смею я произнести слово ParadisoНо знаю я одного человека, он молится за меняи будет молиться, ведь я его люблю.

Примечание

Paradiso – по-итальянски Рай.

Писание шестое. Интерлюдия о сыне

Я в заточении.Иногда вдруг я не то чтобы не могу в это поверить,я просто непонятным образом чувствую,что это странная неправда;что сейчас я откину простыню, встану с этого жесткого тюфяка,брошенного на грязные доскидеревянного пола;и не буду ходить в десять шагов от одной стеныдо другой,а выйду резко в широкую галереюгромким звонким голосом стану звать служанокстану долго и с наслаждением мытьсяв большой ванне на львиных лапахМои волосы причешутя оставлю их распущенными по плечамМеня оденут,застегнут все крючки и пуговицызатянут шнуры корсажаЯ буду пахнуть душистыми эссенциямиЯ нарочно пойду босиком по мозаичным полам анфиладыузких и широких комнат,ощущая пышность юбки…Жизнь полетит по-прежнемуВернется моя свобода!..И тотчас вонь мочи из грязного горшкаИ я сижу, откинув простыню,на жестком тюфяке,обтянув подолом согнутые в коленяхи поднятые к подбородку ногиЛодыжки опухлиМерзавцы не дали мне даже самого простого платья,я в одной сорочке…У меня нет чулокМне не оставили гребня…Волосы посеклисьЯ дергаю прядь, зажимаю в горстибелесые истончившиеся волосы…Я хочу увидеть моего сына!Но ко мне никого не допускают…После его рождения мне казалось, что боли внутри моего теланикогда не пройдут!Но они прошли, исчезли…Он был запеленат в белоеБыло видно, как шевелятся его ручки и ножкив пеленкахполусогнутые, как у всех младенцевЕго глаза увиделись мне совсем чернымии большими округлымииз-под белого чепчика, который был ему немного великЕго глаза смотрели внимательноНад ним склонился белый головной платоккормилицы молодой,складчатый, как у всех кормилици у испанских придворных дам.Полусогнутыми младенческими пальчикамион сильно и сосредоточеннотрогал ее грудь…Он уже тогда был похож на своего отца,на мою непонятную мне самой любовь,которую я непонятно почемуи до сих пор воспринимаю как единственную…А моей старой кормилице я сказала, что убью ее,если с моим сыном что-то случится!..Время показало, что я переоцениваласвою силу…Ведь у меня всегда были верные людиБольшие деньги и угроза жестокого наказания удерживали ихот предательства.Впрочем, оказалось, что денег всегда возможно пообещатьи даже и заплатить больше,а наказанием пригрозить еще более страшным.Но сейчас я не хочу думать об этом…Кормилицей моего сына была здоровая сильная крестьянка,жена арендатора в поместье того самого нотариуса;я звала его шутя моим фамильяром,волшебным помощником.Он же и составил мое завещание.Всё доставалось моему сыну.После моей смерти мой мальчик должен был унаследоватьогромное богатство!..Но если бы мои братья узнали о моем сыне,они бы его убили.Но и мне всё стало бы всё равно,и я бы нашла способ убить их;нет, просто убила бы открыто, у всех на глазах.А того, кто осмелился бы донести им о моем мальчике,я пытала бы д'o смерти своими руками!..Мой мальчик будет богат.Массимилиано ничего не достанется…Несколько раз в году я навещала моего сына.Я не выношу верховой езды и тряских карет;меня всегда несли в закрытых носилках.И завидев остроконечную крышу крестьянского дома,я приказывала нести меня быстрее,раздергивала занавеси носилок…Ему было четыре годаЯ быстро подошла к немуОн сидел на корточках на мягкой деревенской траве,кудрявый, как его отец,и смотрел на меня серьезно, почти сердито;сунув палец в рот.Я подняла его за руки, охватила его щеки ладонямиОн пытался отвернутьсяЯ ощущала, что его щеки тугие крепкие…Отпустила руки от его лица…Крестили его в три года.Было несколько крестных отцов и матерей,как положено для законных детей богатых родителей.Мой фамильяр всё устраивал на мои деньги.Но никто так и не дознался, чей это ребенок.А если кто и догадывался, то знал, что надо молчать,никому не хотелось попасть в беду…Я стояла за колонной и наблюдала за обрядом крещенияСвященник вывел за ручкумальчика в крестильной рубашечке.И вдруг все увидели на белой ткани отчетливый силуэтмаленькой рыси!Я не находила этому рационального объяснения;я была поражена, как и все.А все бывшие в церкви нашли, что это добрый знак!Ведь рысь это символ честности, учтивости,умения хранить тайны,и зоркого духовного зрения!..Когда мальчика переодевали, рысь исчезла…Всё же он не был законным ребенком;но записан был как признанный крестьянином,мужем его кормилицы.Фамилию по моему указанию мой сын получил Buono.Вдруг моим сознанием овладела странная для менянаивность;и я подумала, что с таким прозваниемему легче будет расположить к себе людей…И я же дала указание назвать его Винченцо.Так звали его отца,погибшего загадочно и страшно:одним утром его увидели мертвым,с разбитой головой,у подножья лестницы бедного дома,где он нанимал чердачную каморку,когда приезжал ко мне из Болоньи,где учился.Я могла бы предоставить ему хорошее, даже и богатоежилище.Но несмотря на свою внешнюю хрупкость, он был настоящиммужчиной,и находиться на содержании у женщины ему претило!..Я подозревала моих братьев,но уличить их не было возможности у меня…Святым покровителем моего сына я выбраласвятого Винсента Сарагосского,покровителя виноделия и ораторского искусства…По восьмому году мой мальчик уже что-то знал обо мне.Сам подбегал, смотрел с приязнью, давал мне руку…Мы гуляли на опушке леса близ деревни.Мы молчали, но я была счастлива…Вдруг он спросил, правда ли, что я умею гадать.Я иногда баловалась этой забавой с гостями –кто ему рассказал?..Я взяла его маленькую руку,посмотрела на маленькую ладонь,и сказала ему о его счастливом будущем…Всякий раз, когда я приезжала, он спрашивал,когда я приеду снова…По протекции всё того же нотариуса мой сын поступилв пансион при городской школе,где наставники отметили его способностии прилежание, особенно в изучении латыни.Я навестила его один раз,скрыв лицо под густой вуальюпо совету моей старой кормилицы,чтобы никто не узнал меня…В одной руке я держала плоскую шкатулку с конфетами.Я вошла в рекреационную комнату,скупо убранную,с двумя полукруглыми окнами без занавесей.Мой мальчик смирно сидел за столикомс расставленными шахматными фигурками,положив ладони на свободное место на столешнице.Он смотрел прямо перед собой,на меня даже не посмотрел…Помню, что я это всё сделала,но не помню, почему я это сделала.Я быстро откинула вуаль,свободной рукой смахнула на пол шахматыи поставила шкатулку на стол.Винченцо улыбнулся.Я быстро наклонилась к нему, расцеловала в обе щеки,коротко смеясь…потом в глаза…Он зажмурился и тоже засмеялся…Я села рядом с ним,близко придвинув неудобный жесткий стулс резной спинкой…Мы ели конфеты,похожие на разноцветные полудрагоценные камешки.Потом я сказала, что мне надо идти.Он взглянул на меня быстро и внимательно,и спросил, можно ли угостить конфетамидругих мальчиков.Я энтузиастически повторила: «Да! Да!»…Он шел, не оглядываясь,глядя себе под ноги,и прижимая шкатулку к груди,к вельветовой коричневой курточке…Я опустила вуаль…Как некогда его отец, он стал студентом в Болонье;изучал Римское право.Я уже мечтала увидеть его знаменитым юристом,когда вдруг нотариус получил от него письмо,Винченцо писал, что покидает Болонью,и настоятельно просит не искать его…Спустя небольшое время до меня дошли слухи о театре,где подвизался с большим успехом новый Арлекин –Винченцо Buono…Говорили, что он лучший…Я отправилась в тот самый город…Мой кортеж занял чуть не всю площадь перед театром –запряженные лоснистыми породистыми лошадьмичетыре убранные шелком и бархатом повозки,открытые носилки,слуги в ливреях моих цветов – зеленое и золотое…Затем мне всё же пришлось приказать им отъехатьподальше.Потому что площадь начала заполняться народом.Из разговоров на площади я поняла, что сегодняпредставление короткое и бесплатное,для того, чтобы люди поняли,что стоит платить за спектакли в последующие дни.Неподалеку от здания театра поставлен был помост,куда взбежал, подпрыгнув, стройный красивый юношав нарядном белом камзоле, в белых чулкахна стройных ногах,в башмаках, застегнутых на позолоченные пряжки;он плавно раскидывал руки, хитровато улыбался;и маленький тонкий локон спадал на правый висок…Юный актер победительно говорил, пританцовывая,комический монолог Арлекина,заставляя народ на площади смеяться.Он говорил о хитростях и плутовстве,присаживался на табурет, нарочно поставленный;откидывался назад и сам смеялся,предавался веселому смеху,изящно взмахивая руками…После представления я беседовала с директором театрав его кабинете.Я сказала, что мне понравилось представление,хотя выступил всего один актер.Он говорил, что Винченцо прекрасный трудолюбивый актер,склонный к недовольству собой, что хорошо…В гримерной комнате Винченцо вытирал мягким полотенцемтолько что вымытое лицо…Я ни о чем его не спрашивала,взяла его руки в своии поцеловала в щеку…Он так походил на своего отца,такого кудрявого красивого и остроумного…Выйдя из театра, я упала без чувств.У меня пошла горлом кровь.Бесчувственную, меня перевезлив ближайший монастырь клариссинок.Настоятельница послала за врачом-греком…Когда я наконец очнулась,Винченцо стоял у моей постели.Вошла одна из монахиньсо стаканом лекарственного питья,и почтительно обратилась к нему:– Вы сын госпожи?– Сын, – ответил он коротко и сдержанно.Меня охватило тревожное чувство счастья,несмотря на боль в груди и слабость во всем теле…Настоятельница впоследствии говорила мне,что никогда не видела сына,который так принимал бы страдание матери,как свое страдание…Вскоре я начала поправляться,но беседы мои с моим сыном были порою тяжелы.Однажды он воскликнул запальчиво,что не испытывает ко мне ни сыновней любви,ни дружеских чувств;ничего – кроме непонимания и отвращения.– И я не виноват, я не по своему желанию пришелв вашу жизнь…– Прости меня хотя бы за то, что я тебя люблю, –произнесла я с несвойственным мне смирением.Потом я спросила, чего бы он хотел в своей жизни.Он глянул на меня с мягкой насмешливостьюи какой-то остренькой хитрецой,и ответил:– Вы, госпожа, ничем не можете мне быть полезной,и мне от вас ничего не нужно.– Но я завещала тебе всё мое состояние! –мне было трудно говорить…– Не умирайте! – возразил он. И продолжил:Самое истинное в человеческой жизни – дерьмо,в которое в итоге преобразуется человеческое тело.– А душа? – с трудом невольно проговорила я.– Кто знает… – он не договорил и посмотрел на меня,и повторил: «Не умирайте»…Тогда я выздоровела, а сейчас я в заточении;и я так хочу увидеть моего сына!

Примечание

Buono – по-итальянски – хороший, добрый.

Писание седьмое. Смерть Герцогини

Несколько дней узница ничего не ела.Открыли дверь и увидели, что она умерла.Позвали, как положено двух послушнициз монастыря близ старого кладбища,тело обмыли, одели в самое простое платье.Было постановлено не хоронить ее в родовом склепе,а закопать у ограды этого старого кладбища,без креста и плиты.А ее завещание городской совет счел не имеющим силы…Гроб уже стоял подле выкопанной ямы,когда пришел юноша в черной одеждеи попросил снять ненадолго крышку.Он говорил учтиво,но какая-то странная властность была в его тихом голосе.Могильщики посмотрели на негои исполнили то, о чем он просил.Юноша встал на колени на теплой земле.Была середина лета – июль – ярко светило солнце.Серьезным громким голосом юноша читал заупокойнуюмолитву по-латыни –– Requiem aeternam…Вечный покой даруй ей, Господи,и да сияет ей свет вечный.Да почивает она в мире.Amen.Он наклонился,закрыл ей глаза бережно,поцеловал в щеку;и тихо повторил:– мама… мама…Поднялся и отёр лицо ладонями.Могильщики смотрели на него,потом закрыли гроб и опустили на веревках в яму.Юноша помогал им.Могильщики переговаривались, бросая лопатами землю.Юноша слушал, стоя поодаль.– Она была доброй госпожой, – сказал один. –не скупилась на деньги.Я слыхал, она слугам золотом платила…– Этот говнюк Массимилиано, брат ее, сдох, –отозвался другой могильщик, –а всё ее богатство забрали в казну.– Говорили, будто сын у нее есть, – продолжил первый, –Жаль парня, упустил свою удачу.Они замолчали и посмотрели на юношу.– Не в деньгах счастье, – заметил он,и усмехнулся тривиальности своих слов.Он раздал могильщикам по несколько мелких монет,они попрощались с ним и ушли.А он еще стоял у свежезасыпанной ямы.

(Закончено в середине февраля 2021 года).

Старофранцузская история

Текст 14 века – анонимный.
Вариация-экспромт
Мать, я больше не поюНикогда я не поюНикогда я не пою,Потому что я как лань бегуПотому что ланью оленихой я бегуПотому что старший брат за мной его охота мчитсяНепонятная зачем все время мчитсяИ собаки мчатся лают псыПо лесной тропе охота мчитсяС копьями наперевес охота мчитсяС криками охотников охота мчитсяПочему куда охота мчитсяЯ не дамся молчаНет!Гневом буду я пылать– Быстро скоро эту лань зарежьте, – брат приказывает братРежут грудь мою, сдирают косы золотыеИ нежную кожу сдирают с моего мёртвого телаПлачь, любимый мой,Не похоронить тебе меняЖарится мое тело на огнеРвут руками страшнымиЗапихивают в пасти человеческие своиСклонись над книжным аналоем,любимый мой,пиши обо мненапиши обо мне.Пиши обо мне!

Бирюллийская духовная трапеза,

СОСТОЯЩАЯ ИЗ ШЕСТИ ПЕРЕМЕН, ДЛЯ АНДРЕЯ ГАВРИЛИНА, ДЛЯ МОЕГО ДОБРОГО ТОВАРИЩА ЛАЗАРЯ ВЕНИАМИНОВИЧА ШЕРЕШЕВСКОГО, ДЛЯ МОЕЙ МИЛОЙ ПОДРУГИ МАРИИ ХОДАКОВОЙ

Перемена первая. Охотничья баллада

Восточная Бирюллия – одноокраинное герцогствограничитоно с Дарганией по М'oране-рекеи полноводная Царена омываетродной крутой высокий берегБирюллийцы –простейший горестный народ веселыйменяют шумно ингардийские динарыв обменных лавках на рентиро голубыено все-таки совсем почти не знают, что такое деньгипредпочитая хлеб менять на мылоа спички – на газетыБирюллийцыхранят всегда единство бирюллийцевхранят везде единство бирюллийцевпример давая карибанам пришлыма также лергам, туркам и долапамНа небе чуточку бледнеют звездыс кувшином шоколадница спешитнавстречу загорелому сонетуКругом судьбаНаправо – девушка Гармония играет на тальянкеНалево – в пыльном шлеме голый рыцарь весь верхом на поселянкеГляди!Вон там два егеря заполевали сернуи дружно закрепив на двух шестах дичинувтолкнуть стремятся тушку в дверцы автолайнаАвтобусы, повозки, птицы, конилужайки, дронты, динозавры, облакасмешные сумерки,лукавые дубравына шапках людовецких перышки петушьитолкание, руганье,хохот, бег и воркотняЗдесь правит герцог молодойАндреа ГабриПоднялся замок – давнее гнездосреди долины пирамидных горсредь башен Лимбурга,таких громадных,таких зубовных белых костяныхГерб на воротах – лиственный трилистники горлицы воркуют с каменных карнизов кружевныхСтроитель замка – прежний герцог, рыцарь Гело,известный воздвиженьем городовОн приказал построить стены, мост,прорыть по чертежам своим канали накрепко поставить стройные донжоныв тот самый год, когда он в жены взялмать нынешнего герцогаЕлизаветукрасавицу с печальною косоюдочь мудрой Ксении, владетельницы исовДа, это было там, когда его женою сделалась красавица Елизаветадочь Ксении ПремудройОн велел воздвигнуть эту цитадельв знак добродетели супруги юнойпрославленной под именем Дианы Бирюллийскойза чистоту душии за любовь к охоте на могучих злых зверейНочь уплывает на большой резной ладьеБумаги громоздятся на мозаике столешниц –послание Эдварды,королевыИнгардии и Рьенции богатой,стихи ее наследника Аполлодора,потом какие-то доносы, песни,а также письмаГерцог молодойАндреа Габришвырнул свои очки – нефритовые изумруды,сверкающие дорогой оправой,а вслед за ними – чашки с кофе и кассетына камень звонких мраморных половЗавис вчера компьютер, сдох магический кристалли медный клавесин работать пересталНе описать, как в гневе грозен молодой правительЕго жена – султанша Островов ЗеленыхЕе портрет с огромной черной бородоюпарадной тронной зале служит украшеньемЧернобородая прелестница раскинула власы в парадном платьеМолодой правитель встал, как Зевсова грозаБлистают утренними звездами его глазаЕго жена звенит, как стрекоза

Конец ознакомительного фрагмента.