Простишь. Инга не виновата. И всегда тебе делала только хорошее. Ты сам жаждал, чтоб тебя принимали за молодого. Ou presque. И вот результат - будь добр соответствовать своей репутации. Проклятье! Одну сигарету! Представляю себе, в каком виде я выползу из самолета. Инга будет явно разочарована. Впрочем, говорят, у нее теперь юный бой-френд. Благодари небеса (они за стенкой, помахай им панибратски ладонью!), что тебя встречает Инга, а не Дженни.

Извиваясь ужом, чтоб не разбудить соседей, вылезаю из кресла. Иду к туалету. В салоне кроме моего горят еще три фонарика. Сонное царство. Даже стюардессы где-то закемарили. Воровато оглядываюсь и закуриваю. На подносе с пустыми пластмассовыми стаканчиками замечаю чинарик. Кто-то тоже не выдержал. Привет тебе, мой незнакомый товарищ - великомученик.

...В моей пестрой, длинной, запутанной биографии есть страница, которую я упорно не желаю вспоминать. Лубянка. Недаром о Лубянке я ничего не рассказывал Дженни. Там меня избивали. В прежних своих жизнях я получал ранения в боях, это другое дело, но меня никогда не били. На Лубянке били. Привязывали к спинке стула и молотили в кровь. Дикое, непереносимое унижение. Однако самой изощренной пыткой было, когда не давали папирос.

В глубине темного прохода возникает фигура. Последняя затяжка. Тушу окурок.

* * *

Выспавшиеся, повеселевшие пассажиры выстраиваются в очередь у паспортного контроля. Для многих из них сбылась мечта - они в Америке! Моя мечта была скромнее. Следуя за всеми по лабиринтам аэропорта, я искал курительную комнату. Дохлый номер. Ладно, скорее бы выйти на улицу, там уж мне никто не запретит.

Скорее не получается. По одному нас пропускают к регистрационным стойкам. Сначала работали четыре таможенника, потом двое. Понятно. В Лос-Анджелесе полночь, и, наверно, больше с неба никто не свалится.

Неожиданно выплескивается толпа мексиканцев. Прибыл запоздавший рейс. Как-то все перемешивается, и я оказываюсь в хвосте. А на таможне остался лишь седой негр. Он не торопится.

К едреной фене! Спрошу у полицейского, где тут место для прокаженных, выкурю там пачку, затем поменяю билет на первый же самолет в Европу (если не поменяют - куплю), и в гробу я видел вашу Калифорнию!

Так и скажу: не хочу, передумал! Первым же рейсом - в Париж.

Но Инга простояла час у выхода. Как я смогу ее предупредить?

Таможенник рассматривает мой билет:

– Вы возвращаетесь 30 ноября?

Объясняю, что должен задержаться, что у меня лекции в университете до июня. А сам злорадствую: "Сейчас он потребует доказательств. Откуда я их возьму? Пусть штампует вылет из Америки 30 ноября. Инга напортачила, ей и расхлебывать кашу. Почему только мне головная боль?"

Таможенник берет мой паспорт. В нем, еще со старых времен, постоянная американская виза.

– Сэр, - вежливо предлагает таможенник, - я перепишу дату отъезда на 31 мая. Вас устраивает?

Какой любезный папаша. Я ему желаю good night.

И вот, волоча чемодан на колесиках, поднимаюсь в вестибюль, где мексиканские семьи в полном составе, с грудными младенцами, встречают своих дорогих родственников. Встречают радостными воплями, будто на арену выбегает бык. А за спинами этой буйной корриды я замечаю Дженни, которая вытягивает вверх руку, чтобы привлечь мое внимание.

Я подхожу, обнимаю ее, церемонно целую в щеку (как дочку) и матерюсь:

– Та-та-та! Зачем ты приехала? Ты же устала! Второй час ночи.

– Завтра суббота. Инга попросила, у нее гости.

– Это ее проблемы. Пусть выкручивается.

– Да я сама захотела. У меня для тебя хорошая новость.

– Потом расскажешь. Умираю. Пятнадцать часов не курил.

В паркинге зажигаю сигарету. Какое блаженство! Чувствую прилив бодрости. Моя девочка рядом. Мой взгляд скользит по ее ногам, она без колготок, я различаю шрам на левой коленке, сувенир из Риги (бег на восемьдесят метров с барьерами). Моя девочка, моя! Я знаю наизусть каждое пятнышко на ее коже. С сигаретой совсем иная жизнь. Как будто и не было бессонной ночи. Какой теплый вечер в Лос-Анджелесе! Вечер, ночь? Теперь мне без разницы, я ощущаю каждый мускул своего тела, включая... Поразительно! Словно ключ повернули, я ожил, и мне двадцать лет.

Мы садимся в синий "понтиак". В кабине все привычно и знакомо. Не было и дня разлуки. Париж мне просто приснился. Дженни за рулем, а я - справа от нее, на своем законном месте. Юбка у Дженни чуть задрана... Бесстыдница. Хочу дать волю рукам. Не надо, успокойся... Выруливаем на фривей. Дженни сосредоточенно смотрит вперед, а губы расплываются в улыбке, ибо знает, что я обычно не слежу за дорогой. Я смотрю на нее.

– Тоничка, все в порядке.

– Даже не верится.

– Я получила бумаги. За твое лечение в госпитале заплатило министерство здравоохранения.