Ну вот, стоило только взяться за лопату и начать закапывать котлован, как вояки приводят очередного страдальца. На этот раз то был толстый мужичок, вроде как владелец местной рыбной лавки. И чем, интересно, он не угодил новой власти?

Мужчина плачет, брыкается, но что он может против двоих солдат? Вот его проводят к самому краю котлована, ставят на колени, и какой-то высокомерный офицер приставляет пистолет к его черепушке, оглашая на всю стройку:

– Вы, Станислав Саринков, приговариваетесь к немедленному расстрелу на месте за неоплату продуктовой десятины. Ваше последнее слово?

Приговорённый к смерти бормочет что-то про то, что ему самому нечего есть, но тут же его невнятную и нервную речь прерывают выстрелом в затылок. Один из солдат делает нам жест рукой, дескать, закапывайте, и мы, послушно и спокойно, зарываем очередной труп очередного бунтаря. Всё равно такие бесцеремонные расстрелы становятся обычным делом, да и финал всем известен, чему тут удивляться…

Так, за тяжёлой работой проходит почти весь день, во время которого почти все мысли были о доме да о той корке хлеба, по карточке, что я разделю со своими детьми. Все мышцы жутко болели и очень хотелось есть, но понимание того, для чего я тружусь, давали мне силы махать лопатой.

Всё в тот же дождь, но уже когда смеркалось, я наконец-то отправилась к дому, всё так же насвистывая под нос всё те же надоевшие мотивы, половину слов в которых я даже не помню. С ними легче, чем без них. Вот уже та полуразрушенная шестиэтажка, которую мы почему-то называем домом. Хотя у нас хотя бы своя дверь и свои стены есть, всё лучше, чем жить в палатке или бараке, под носом у этих правительственных псов.

Еле перебирая опухшие за день ноги, волочусь на свой пятый этаж. Ещё с пролёта между этажами замечаю странных людей в форме у моей двери, нервно в неё колотящих. Подхожу, спрашиваю, что случилось, на что они в ответ:

– Проверку деятельности реакционных элементов проводим, ваша квартира?

– Моя.

– Тогда открывайте, мы должны всё осмотреть.

Зная, что сопротивление бесполезно, я послушно открыла дверь и вперёд них вошла в квартиру, чтобы увести детей подальше от солдат, но их всё ещё не было дома, какое облегчение… У меня всего два ребёнка: Егор, младший сын, и… его старшая сестра Гроши. Разница между ними всего пару лет, но со времени оккупации нашей страны они оба очень сильно поменялись… Я даже догадывалась, почему именно солдаты к нам нагрянули, однако всё равно решила спросить у одного из проверяющих, когда он уже начал ломать и переворачивать ту скудную мебель, что у нас осталась:

– Могу я узнать, почему вы нагрянули именно к нам?

– Вы подозреваетесь в укрытии оппозиционера и врага Ордена, а именно Йозефа Туля, он ведь ваш муж, верно?

– Йозеф погиб ещё два года назад, под Пшемицей25, не знаю, кто вам и что наговорил…

– Как это погиб? Нам поступило заявление из местного образовательного центра, что он ведёт подпольную деятельность и, скорее всего, скрывается у вас, своих родственников.

– Это мой сын, понимаете, Егорка, он очень скучает по папе да небылицы всякие про него выдумывает, он исправится, я обещаю, что обязательно с ним поговорю на эту тему… Просто сын всё ещё не смирился с утратой, и я не могу так просто разрушить его и без того хрупкий внутренний мир.

– Что же… – Солдат повернулся в сторону своего товарища и спросил, – Антох, нашёл что-нибудь?

Тот, ещё раз переворошив обломки последней тумбочки, что у нас оставалась, ответил:

– Нет, тут рухлядь одна, правда, внимания не стоит, да и поживиться нечем.

Вновь обратившись ко мне, мужчина сказал:

– Ладно, правда, просим прощения за беспокойство, сами понимаете, какая ситуация сейчас… В общем, по-хорошему-то, мы должны были бы, в лучшем случае, расстрелять вашего Игоря, или как там его, за дезинформацию, но раз уж вы говорите, что поговорите с ним, то мы уж вас отпустим. Но не просто так: отдайте нам за ложный вызов свои съестные карточки, ну какие есть, и мы, так уж и быть, забудем об этом недоразумении. Верно, Антоха?

– Ещё как забудем!

Всё так же, стараясь не показать страха или смятения перед вооружёнными людьми, я быстро вытащила из холщовой сумки три помятые карточки и протянула вояке, сказав:

– Тут на конское молоко, хлеб и капусту, немного, но это всё, что осталось у нас до следующей раздачи.

Довольно ухмыльнувшись, проверяющий дал знак рукой своему напарнику, и они удалились из моей квартиры. Я плотно закрыла дверь за ними и вышла в кухню, которая меньше всего пострадала от очередного налёта проверки, достала из слегка подгнившего от слякоти шкафчика маленький фотоснимок, последний, который остался от Йозефа, и, сев на пол, сказала те слова, которые я обыденно говорила подобными вечерами:

– Помнишь, что ты обещал мне, когда уходил? Что будешь сражаться за нас за всех и за свою Родину до последней капельки крови. Я же в ответ обещала, что сохраню родной дом, чего бы это мне ни стоило. Ты выполнил своё обещание и погиб, пытаясь нас защитить. Жаль, что ты не видишь, как я выполняю своё, думаю, ты бы мной гордился, ибо я стараюсь изо всех сил…

По щекам прокатился ряд солёных и горьких слёз, крупными каплями падая на худой деревянный пол. Слякоть сменялась на холод. Зима наступала со дня на день. Только бы пережить её…