Стал мять другую, она ударилась в рев, сотник плотоядно осклабился:

– Девка.

Стоящий за его спиной десятник сладострастно цокал языком. Куремса потянулся к третьей, маленькой, с тонкой талией и вызывающе острой грудью, и вдруг увидел ее серые огромные глаза, горящие змеиной злобой.

– Осторожно, наян, укусит, – смеясь, предостерег десятник.

– Я люблю укрощать злых сучек, с ними ночная кошма мягче. – Куремса схватил девицу за острое плечо, и тогда она с ненавистью плюнула ему в лицо. Куремса вскочил, изо рта его вырвалось шипение.

– Я же говорил, наян…

Девки помертвели, только маленькая злючка продолжала жечь сотника взглядом, словно хотела испепелить.

– Лесная гадюка, ты ищешь смерти? Я помогу тебе, но прежде ты испытаешь мужскую силу. Я хочу, чтобы ты попала в ад, а туда девственниц не принимают. – Куремса оборотился к десятнику: – Отведи ее, Орка, в пустой балаган и забей рот тряпкой. Если хочешь – ты первый начнешь учить ее любви, после того как выколотим из смердов признания.

Воины раздули большой огонь, свежевали баранов, грели воду в медном котле.

– Наян, один или два мальчишки сбежали, – сообщил нукер.

– Надо поторопиться с допросом, не то упустим других. – Сотник подошел к костру, спросил разведчика: – Что они ответили?

– Ты сам слышишь их ответ, наян.

Куремса снова зашипел, ухватил железными пальцами нестриженые волосы мальчишки, запрокинул ему голову, грозя сломать шею. Подросток заплакал от боли.

– Дяденька, я не знаю, вот ей-богу не знаю, игде подевались другие все.

– Мальчишка, наверное, не знает, – равнодушно сказал харабарчи. – Парень может не знать. А старик знает.

По знаку сотника воины опрокинули старого пастуха на спину. Рыжая с сединой бородка острым клином уставилась в небо, глаза были закрыты – старик казался неживым. Один из нукеров сел ему на тощий живот, другой – на ноги, стащил лапти и онучи, обнажив синеватые жилистые ступни с грязными, загнутыми ногтями. Десятник выхватил из костра красную дымящуюся головешку и ткнул в голую пятку. Запахло горелым мясом, пастух застонал, не разжимая рта. Парень заговорил:

– Дурачье! Што вы делаетя? Хотитя, штобы он указал вам дорогу, а самого обезножили.

Харабарчи перевел, сотник подскочил к парню:

– Ты поведешь нас! Тебе мы сохраним пятки, но выжгем спину, а также заставим тебя сожрать собственные уши, прижарив их сначала на твоих волосах.

– Зачем столько хлопот, мурза? – На веснушчатом лице парня появилась улыбка. – Я и так укажу тебе дорогу, ежели не забоишься болота.

– Он укажет, – равнодушно произнес харабарчи. – Молодому пытка страшней.

– Ежели отпуститя, как сулили.

Старый пастух застонал, повернул голову и плюнул в сторону парня. Сотник довольно засмеялся:

– Старого пса надо повесить на суку. – Он выразительно провел рукой по шее. – Нам безногие рабы ни к чему.

– Ты обещал, мурза, отпустить всех! – твердо заговорил парень. – Девок – тож. Иначе не поведу, хоть на куски рвитя.

Сотник выслушал переводчика, хлопнул парня по плечу:

– Слово Куремсы – верное. Отпущу, когда ты исполнишь свое.

– Подождите, ироды, вот придет мой Алешка с боярином Василием, он за все спросит! – прохрипел пастух. – А тебе, страмец конопатый, будет петля на осине, коли выдашь.

– Не лайся, дед Лука. Черное болото – што пузо коровье: дорога туда узка, а сколь ни влезет – все сварится. Помирать все одно придется – на осине ли, в омуте либо на полатях.

Старика и парня оттащили от костра, отвели к ним и подростков, для верности связав им ноги. Повеселевший сотник стал поторапливать воинов у костра, и скоро поляна наполнилась запахом баранины, закипающей в котле.

– Эй, Орка, тряхни хитреца Сеида, я сам видел, как он наполнял турсуки веселым питьем!

Нукеры осклабились – сотник, ради первой удачи, решил развязать один бурдючок, значит, им тоже позволит. Сняли котел с огня, обсев его кружком, хватали руками горячее полусырое мясо, рвали руками и зубами, жадно проглатывали, запивая сбродившим медом, быстро пьянея от хмеля и обильной еды. Осовелые глаза сотника все чаще обращались к балагану со строптивой полонянкой. Ему нравились большие белотелые женщины, но тех, что сидели в другом балагане, лучше приберечь – вдруг иной добычи не попадется? Плевок на его лице высох, голова кружилась, и злючка становилась все желаннее.

– Я, пожалуй, сам начну учить ее любви, – сказал он, вставая. – Десятник пойдет за мной, остальные пусть кинут жребий.

Нукеры оживленно загалдели, провожая начальника завистливыми взглядами и скабрезными напутствиями. Вышел он не скоро, неся халат на руке, постоял, кивнул десятнику: ступай. Потом молча сидел у костра, потягивая мед прямо из бурдюка, пока вернувшийся десятник не спросил его:

– Что теперь делать с ней, наян?

– Почему ты спрашиваешь, Орка? – Сотник с пьяной ухмылкой покосился на понуро сидящих поодаль мужиков. – Я ведь обещал отпустить их всех. Эту, наверное, можно отпустить. Пусть сама утопится – мне такие попадались. Садись и пей.