– Князья тож, бывает, упускают свое.

– Смел! А верно ли ты успел жениться?

– Верно, государь.

– Правду говорят – война мужскую силу дразнит.

– Когда ж нам еще жениться-то? – подал голос Тупик. – То воюем, то в поход собираемся.

– И то верно. – Князь вздохнул, вернулся на свое место. – Гневен я, Олекса Дмитрич, а как не гневаться – Москву потеряли! Мы еще во всем разберемся. Не для суда над мертвыми – для науки. Теперь же с врагом посчитаться надо Чего просишь?

– Справу для моих дружинников.

– Сколько их у тебя?

– Тридцать два со мной.

– Малого просишь, боярин. Кабы ты устал и захотел посидеть в детинце – сиди. А в походе малого не проси.

– Дай сотню, государь.

– В Москве управлялся с тысячами, пошто теперь в детские портки норовишь? Мне не сотские – мне воеводы нужны. Сам знаешь, сколько лучших бояр моих легло на Куликовом поле. Бери под начало три тысячи.

– Три тысячи?! – Олекса привстал.

– А ты как думал? Всю жизнь впереди сотни мечом помахивать? У меня нет воеводы в походном войске старше двадцати пяти годов. Решай: или примешь трехтысячный полк, или в детинец отошлю. Ты – главный свидетель московской осады, я обязан беречь тебя пуще глаза. Уж коли рисковать таким свидетелем, так по цене.

– Добро, государь.

– Василий, ступай найди Мещерина: пущай оборужит дружину Олексы Дмитрича из моих запасов да ему самому найдет воеводскую справу. – Тупик вышел, князь развернул на походном столе большой пергамент с чертежом окрестной земли. – Ступай ближе. Твои тысячи особые. Они на лошадях, но это не конница, а пешая рать. Смотри на чертеж. Вот Волок, вот Можай. Ты пойдешь за легкоконными сотнями, и с боков тебя прикроют заставы. Ни в какие конные бои с Ордой не ввязывайся. Кутлабугу мы рассчитываем встретить здесь, на подходе к Рузе, но может быть всякое: Орда быстро ходит, а темник – волчина матерый. Помни главное: как появятся, спешивай ратников, заступай дорогу и бейся до последнего. Обойдут тебя, совсем ли окружат – то не твоя забота. Ты обязан стоять насмерть и держать Орду за горло. Это всё.

– Кто начальники тысяч?

– Первой – Боровский Константин Иванович. Второй – боярин Олексей Григорьевич. Третьей – сын боярский Ондрей Борисович. Стрелкам я назначил особого воеводу – сотского Никифора. Дружок его, Ванька Бодец, со своей сторожей примкнет к тебе. Ставь его на опасное крыло – там лихие рубаки, не дадут окружить сразу. Своих дружинников держи при себе. Не хочу, штоб, уцелев там, ты сложил голову здесь. Особливо теперь, когда женился. Женка-то кто?

– Ты, верно, знаешь ее, государь. Она у Олены Ольгердовны служила, Анютой звать.

– Вон што! Мне уж из-за ее девиц досталось на орехи: зачем-де оставил? Как будто думать было не о чем, кроме ее девиц. Так и быть, скажите: я, мол, благословил вас без нее. Надо бы и твою Анюту отослать в Торжок, да уж поздно.

– Дозволь идти, государь? Мне еще с войском знакомиться.

– Постой. Ты мово Томилу когда последний раз видал?

– Вечером, когда уж решили поклониться хану. Отходил он. Меня позвал с Адамом-суконником.

– Што он сказал?

– Про Тайницкую. Я в то подземелье детишек и женок многих спрятал. Девицы Олены Олыердовны с ними. Спасутся ли? А Томила тоже считал: у врага нельзя выпрашивать мира.

Владимир встал, подошел к молодому воину:

– Тебе еще долго жить, Олександр Дмитрич, и ты запомни эти слова: у врага нельзя выпросить мира. Врага можно только принудить к миру, наступив ему на голову сапогом. Завтра мы наступим – или я не князь Храбрый, а только волчий корм. Иди, брат.

Уже свечерело, и в лагере разгорались костры. Алая погожая заря отражалась в зеркале Ламы, плавно текущей в двадцати шагах от княжеского шатра. Неподалеку, возле нагруженных телег, снаряжались дружинники Олексы. Каримка громко бранился с кем-то из товарников: на его квадратное тело необъятной ширины непросто подобрать доспех. Переодевшиеся красовались в блестящих кольчугах и высоких шишаках, опробовали мечи и сулицы. Вокруг плотными рядами стояли палатки княжеской дружины, всюду торчали жердяные коновязи, лошади похрупывали зерном. От водопоя с фырканьем и топотом катился сотенный табун. Вечерний воздух был пропитан близкими сердцу воина запахами кострового дыма, коней, дегтя и сыромятины. Поджидавший Тупик позвал в свою палатку, где для Олексы приготовили оружие, броню и воеводское корзно. У палатки толпились дружинники, Олекса узнал Додона, Микулу, Варяга, Дыбка, каждому коротко улыбнулся. Его ни о чем не спрашивали, только во все глаза смотрели на воскреснувшего из мертвых соратника, лелея свои надежды. Броня оказалась впору, корзно было коротковато и узко в плечах.

– Обойдусь без воеводских отличий, – махнул рукой Олекса. – Три тысячи – не тридцать, разглядят и так.

Тупик вызвался проводить его в «особый» полк. Когда уже садились на лошадей, Олекса оборотился, прямо глянул в вопрошающие глаза дружинников:

– Микула, Додон, Алешка! Вы своих пока не оплакивайте. Не хотел обнадеживать до срока, да уж так и быть. Укрыл я ваших и других многих в потайном подземелье с выходом за городом. Может, ушли они, а может, сидят там, бедуют, нас дожидаясь. Бог милостив, авось дождутся.

Олекса был в седле, разбирал повод, когда подбежал Микула, схватил его руку и поцеловал – у Олексы не хватило силы противиться медвежьим дланям бывшего монаха.

– Ну, брат, задал ты мне задачку, – сказал Тупик, когда отъехали. – Они ж только и будут теперь в Москву рваться.

– И без того рвутся. Разве плохо, Василий?

Ехали между шатрами и коновязями, вслушиваясь в голоса ратников, конский храп, звон стали под напильниками и оселками. Где-то у огня под бряцание звончатых гуслей молодой лирник славил заставы богатырские и походы русских князей в Дикое Поле. Гаснущая заря задергивалась плотным речным туманом, пролетная стая гусей роняла с вышины диковатые крики, граяли вороны в заречном лесу, и обоим казалось – снова едут они Куликовым полем между засыпающей Непрядвой и Доном, как будто Куликовская сеча только на время прервалась, чтобы заутра грянуть с новой силой. Как далеко простерлось ты, Куликово поле, где же конец твой, в каком времени и каком краю? А может, не будет у тебя конца, Куликово поле, пока не загоним в могилу последних насильников, убийц и грабителей, жадных до чужой земли и чужого добра, последних душителей чужой свободы?