– Ой, не верю! Ну-ка, еще перекрестись, дяденька.

– Эко неверящая, ну, смотри, смотри! – Вавила начал истово креститься. – Выходи да расскажи, откуль ты взялась тут?

Она, всхлипывая, начала медленно выбираться из своего колючего убежища, то ли поверив словам мужика, то ли сообразив, что отсидеться в боярышнике не удастся. С первого взгляда трудно было определить, сколько ей лет. Лицо худое, голодное, давно не мыто, на щеках – царапины и потеки слез, в растрепанных косах застряли цепкие колючки татарника и степных трав, на плечах – порванный синий халат, но глаз Вавилы сразу приметил, что сшит он из дорогого шелка, а несколько сохранившихся пуговиц – черненое серебро. Да и разбитые мягкие сапожки на ногах – из зеленого сафьяна. В нем шевельнулась догадка, мягко спросил:

– Ты што, заблудилась?

Она отрицательно затрясла головой, тронутая ласковым обращением незнакомого, все еще страшноватого человека, снова залилась слезами, кое-как выдавила сквозь рыдания:

– Дяденьки, не отдавайте меня опять в Орду, я домой хочу…

Вавила посмотрел на изумленного Романа, вздохнул:

– Домой. А где он, твой дом-то, хоть знаешь?

– Зна-аю… С-под Курска мы, с брянской стороны, Лучки деревня прозывается…

– Вот и пойми: то ли с-под Курска, то ли с-под Брянска, а деревни, их кто как хочет, так и зовет. Как же тебя в этакую даль занесло? Продали? Аль полонянка?.. Сбежала небось?

Она согласно кивала всем его словам, глотая слезы.

– Вот еще заботушка нам. Ну как тебя по степи ищут?

Она заревела в голос, Вавила – уже с досадой:

– Да перестань голосить! Кабы слезы помогали, я бы только и ревел. И куда наладилась одинешенька через Дикое Поле да в зиму глядючи? Из какого хотя аила удрала и давно ль?

– Я не с аила. С отряда ханского убегла, когда сеча у них была ночью… Уж с неделю блукаю по степи.

– То-то – «блукаю»! И никого не видала, никто не гнался?

– Не…

– Коли так, еще ладно, – может, не нужна ты им. Сколько ж тебе лет-то? И давно ль в полону?

– Шашнадцатый минул… А в полону уж с месяц. Татары какие-то нечаянно избегли, деревню пограбили…

– У нее стрела в спине, – заметил Роман. – Ну-ка, ближе…

По счастью, стрела, отброшенная веткой, пробила лишь халат и застряла в нем.

– Не болит, случаем?

– Чуток болит. – Она вцепилась руками в халат, из которого Вавила вытащил стрелу.

– Чего в одежку впилась? Экая стыдливая! Нашла где стыдиться. Сымай халат, рану надобно поглядеть да заклеить. Не то загноится – это похуже стыда.

Платье на ней было из мягкой атласной ткани небесного цвета, только сильно измятое, выпачканное землей и ягодным соком, с изорванным подолом. Роман отвернулся, девушка сжалась, закаменела, Вавила, немало смущенный, с суровым лицом поднял сзади ее сарафан, стараясь не смотреть ниже спины. Ранка-полоска оказалась неглубокой, но еще кровоточила.

– Пошли к костру, там у меня есть снадобье. Да под ноги смотрите – надобен волчий язык аль подорожник. – По пути спросил: – Што ж ты от человека в кусты кинулась?

– От кого ж тут прятаться, коли не от человека?

– Ишь ты какая! А вот кабы тебя застрелили заместо зверя?

– Да все бы лучше, нежель рабыней.

И снова удивился Вавила ее взрослому суждению.

– Што ж, они тя били, насильничали? – спросил Роман. – Вона в шелка одета, хотя и рваные. В бегах небось и порвала.

– А нашто мне шелка ихние? В неволюшке-то? Я домой хочу. Может, мамка с отцом и братовья живы. Они тогда в поле отъезжали. Убиваются, поди, – одна я у них дочка.

– Небось у мамки этак не наряжали.

– Да што ты, дяденька, все про наряды! Кабы тебя так-то из дому уволокли да продали!.. Хан, правда, молоденький был и добрый… Да кто его знает – в первый день добрый, а каков будет во второй? Вот кабы он крещеный да повенчался со мной. А невольница – што? Она – как собака. Нынче приласкал, завтра – за порог выбросил, а то – своим табунщикам на утеху. Наслушалась я от полонянок, пока по чужой земле возили.

Роман и Вавила только переглядывались, слушая ее. У костра девчонка голодными глазами уставилась на котел с остатками осетровой ухи.

– Погодь, сейчас подогреется. Пока твоей болячкой займемся. – Подвинув котел в горячую золу, Вавила достал из походной сумы пузырек с клейкой жидкостью. Ни подорожника, ни волчьего языка им не попалось. Он отодрал от степного дубка кусочек коры, сорвал несколько листиков травы-горцы, приложил к ране, подержал, пока приклеится; чтобы подавить неловкость, заговорил:

– Поди, только ягоду одну и ела в эту неделю?

– Ага…

– Далеко ж ты ушла бы, однако, на одной-то ягоде! Ночами холода скоро начнутся, и чем ближе к нашей стороне, тем сильнее.