Но что-то вдруг изменилось. Что?

Все так же свирепо были прижаты уши стервятника, так же яростно дрожала от рева слюнявая пасть, но в глазах, зеленых, дремучих, звериных, родился страх перед недвижным человеком.

– Што ты, Миша? – почти шепотом, неожиданно для себя самого спросил Николка, глядя на черный медвежий нос. – Што ты, Потапыч?.. Ну, чего ты озлился-то? Я ж те зла не хочу. Сам же на коней моих кинулся, как же мне-то, хозяину, не вступиться? Понимаешь, беда у нас человеческая, поспешать надобно мне, а куда ж без коней-то? Ты и малины наешься аль зверя какого словишь – вон их сколь во лесу. Ну, хошь, я те сухари мои отдам? Хошь, а?

Огоньки в медвежьих глазах потухали от журчания человеческого голоса, в них металось сердитое недовольство, но уже не было свирепой злобы, рев переходил в урчание, уши приподнимались и вдруг стали торчком, медведь повернулся боком к Николке, опустился на четыре лапы и, глухо ворча, заковылял в лес. Парень провожал его взглядом, пока тот не скрылся за деревьями, отер лицо. Стреноженные лошади запутались в кустах на краю поляны.

– Дуры! – сказал в сердцах. – Куда поперлись, дуры? Он бы вас в лесу-то скоро прибрал.

И вдруг захохотал. Он смеялся, пока не ушел весь страх.

На четвертый день Николка вышел на тракт, связывающий Пронск с Коломной, вблизи речки Осетр. От встречных узнал, что в Зарайске, на мосту через реку, рязанские мытники берут плату за проезд по княжеской земле и пользование переправой. Осетр – речка немалая, глубокая, а время к осени – уж Илья Пророк помочился в воды, – но рязанских стражников бегущему с рязанской земли москвитянину следовало страшиться больше холодного купанья. Сосновыми гривами доехал до большой излучины Осетра и спустился в пойму. В зарослях березняка и ольхи не ощущался жесткий северный ветерок, припекало солнце, над малинником, усыпанным бордовыми забродившими ягодами, гудели осы, остро пахло смородиной, кружил голову хмель, свисающий с деревьев гроздьями спелых бубенцов, и в зарослях стыдливо заалела калина. Как будто немногое изменилось в лесах за четыре дня, а сердце Николки вдруг часто забилось, и слезы навернулись на глаза. Как мог он два года жить на чужбине, хотя бы и приневоленный?

Пойма приподнялась, за прибрежной сухой поляной под ветром шипели и плескали в берег волны Осетра.

Пустив коней пастись, он начал рубить мечом ольховые сушины, с удовольствием ощущая, как острый булат жадно впивается в твердое дерево, и забывая, что может привлечь стуком опасного гостя. За полоской воды лежала московская земля, ее близость сделала Николку бесстрашным – он не знал, насколько здесь условны границы княжеств. Переправясь, пожевал сырого толокна и прилег на расстеленном зипуне под солнышком – был час его обычного отдыха. Очнулся в смутной тревоге. Разлепив веки, увидел чьи-то широко расставленные ноги в громадных лаптях, полу заношенного зипуна, руку с длинным кистенем, не раздумывая, обхватил ноги и рванул на себя. Охнув, человек грохнулся наземь, но тут же навалились другие, заломив руки, скрученного поставили перед высоким тощим мужиком в кафтане хорошего сукна, подпаленном у костров. Серая щетина придавала лицу его хищное выражение, водянистые глаза усмехались. «Чистый бирюк, – подумал Николка с тоской. – Этот заест почище медведя».

– Прыток, однако.

– Чё с ним лясы точить, Бирюк? – зло спросил бородач, которого Николка уронил. – Из-за нево, гада, все нутро отшиб. Кистенем по башке – да в воду!

– А можа, он к нам бежит из холопства? – Бирюк сощурился, пытая Николку ледяными глазами убийцы. – Пойдешь в ватагу?

Разбойников было пятеро. Самый молодой завладел его рогатиной, меч держал корявый и длиннорукий, заросший черным волосом до самых глаз. «А уж этот, поди, целой волчьей стаи хуже…»

– Пошел бы, да не могу, – ответил Николка смиренно. – Отпустите меня, добрые люди. С вестью я, с рязанского порубежья. Хан с войском идет на Москву.

– Брешешь! – Бритый напружинился, в глазах забродило непонятное; остальные разом подступили к Николке.

– Кобель брешет, – сказал увереннее. – А я православный.

– Идет – и пущай идет. Хрена ли нам в князе Донском? Одно добро от нево видали – хоромы с перекладиной. Верно, мужики?

– Верно, Гриша, – поддакнул испитой парень, завладевший Николкиной рогатиной.

– Меч-то иде взял? – спросил корявый. – Ай украл?

– Сам сковал.

– Ну да? Кузнец, што ль? – Корявый пристально посмотрел на Николку зелеными лешачьими глазами.

– Сын кузнецкий.

Вынув кованый нож, разбойник стукнул острием в острие, попробовал пальцем, покачал головой, потом взял Николку за рукав: «Пошли-ка». Отвел к берегу, ближе к пасущимся лошадям. Остальные четверо молча ждали. «Лесовик» зашел сзади, Николка зажмурился, шепча молитву, и вдруг почувствовал, как распалась веревка на его руках.

– Бери свой меч, сгодится.

Николка неверяще взял оружие:

– Прощай, Бирюк, и вы все там!..

– Ты чево это, Кряж? Спятил? – Бритый рванулся к ним, но «лесовик» положил узловатую руку на чекан, прицепленный к поясу.

– Назад! И не сдумай стрелить какая дура!

Кряж сел на кобылу охлюпкой. Когда отъехали, спросил:

– Фому-то хоть помнишь, кузнечонок? Атамана нашего? Он же – святой отец Герасим, убиенный на Куликовом поле… Да вспомни, вспомни – в Коломне соседями были мы на сборе ратников…

Олекса не поверил глазам: в полуверсте от него и всего-то в сорока верстах от Оки, разделяющей земли Москвы и Рязани, через Осетр бродами шло большое конное войско. Его стороже в полсотни разведчиков-сакмагонов воевода не велел ходить дальше Осетра. В Орде было глухо, зато рязанцы дерзили, шныряя на московскую сторону: их, видно, тревожили работы, начатые князем Владимиром по укреплению Серпухова. Часа два назад, обнаружив свежую сакму, Олекса решил, что прошла разведка соседей, двинулся следом, и – вот оно!..