– А кто говорил о мире? – неожиданно переспросил Доусон. – Любое кровопролитие – это плата за возможность самим вершить свою судьбу, а не действовать по указке, навязанной кем-то извне. И без этого не обойтись. Цивилизации становятся великими в вечной борьбе, но погибают при существовании вечного мира.

Аполло опешил.

– Так вот оно что… – дворф материализовал в руке секиру из божественной стали. – Я уже слышал эти слова. Но не от тебя. Якшаешься с Окрусом?

Файр промолчал. И выдержав длительную паузу, кивнул в сторону валяющегося на полу адамантиевого воротника.

– Я иногда спрашиваю себя, разумные ли мы существа?

– И?

– Остается только догадываться. Видимо ошейник раба намного легче, чем доспехи воина.

– Пошел вон из моего кабинета, – прошипел дворф, готовясь в любое мгновение принять боевую форму. – А увижу тебя еще раз – убью.

– В любом случае, благодарю вас за уделённое время, – коротко поклонился Доусон и направился в сторону выхода.

– Сучье вымя…

По какой-то необъяснимой причине Аполло опасался этого человека гораздо сильнее, чем самого Зиара. Хотя по уровням Гробовщик превосходил Файра чуть более чем в два раза. А что касается параметров, то и говорить не стоит. Небо и земля.

– Господин Аполло? – снова послышался голос Флина.

– Что на этот раз?

– Господин Ратцель отказывается уходить. Говорит, что не сдвинется с места до тех пор, пока не получит компенсацию за дом. В полном объёме.

– И всё?

– Нет. Было еще кое-что. Но боюсь, вам это не понравится.

– Говори как есть.

– Еще он называл вас ублюдком и жалким низушком с петушиным гребнем, что трусливо прячется за дверьми своего кабинета и отказывается выходить, – с удовольствием сообщил секретарь.

– Хорошо, – дворф поднялся с кресла, хрустнул шеей и поудобнее перехватил секиру. – Пускай заходит. Шлюха такая…

– СКОРЕЕ, ЛЕНИВЫЕ ЯМАРАЙАХУ! СКОРЕЕ! Я СЕЙЧАС СГОРЮ!

БУМ!

Во все стороны брызнули щепки и куски поломанных досок.

Оказавшись на финальном витке лестницы, ведущей в подвал, Герман решил не тратить драгоценные секунды на возню со щеколдами и замком, а попросту врубил «ускорение» и пролетел прямо сквозь дверь. Мы следом.

При этом, шагнув за порог, я почувствовал, как по спине тотчас же пробежал холодок, а надпочечники впрыснули в кровь очередную львиную дозу адреналина. Ибо это был не подвал, а какая-то залитая кровью камера пыток. Пилы, зажимы, колючая лента и проволока, свисающие с потолка ржавые мясные крюки и прочие хирургические инструменты. А также целая гора трупов, упакованных в прозрачные полиэтиленовые пакеты и аккуратно разложенных по периметру темного помещения, где единственным источником света был костер, над которым вздымался…

– О боже! Что это? – прошептал Мозес.

– Бык Фаларида, – мрачно ответил я. – Или сицилийский бык. Древнее орудие казни.

– А где Гундахар?

– ВНУТРИ, ИДИОТЫ! ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА! – послышался громкий вопль.

– Я сейчас! Держись, генерал!

Герман бросился на помощь и принялся рубить мечом толстые цепи, стягивающие узкий люк на спине полой статуи. Я в свою очередь избавился от костра, «сдув» его телекинезом в сторону.

Помещение разом погрузилось во мрак.

– Ай, чёрт, – выругался танк с занесенным над головой клинком. – Свет!

– Минуту, – Локо активировал какое-то заклинание, и в воздух резко взвились три огненные бабочки.

– Спасибо.

Бум! Бум! Бум!

Герман рубил изо всех сил, однако отливающие зеленым цепи оказались гораздо прочнее, чем выглядели, и явно не желали так просто сдаваться.

Бух!

Наконец, последняя из них разлетелась на сегменты и с грохотом упала на пол. В ту же секунду люк медленно открылся и из спины быка показалась недовольная рожа Гундахара, чья некогда пепельно-серая кожа из-за ожогов приобрела синеватый оттенок.

– Почему так долго?!

– Не за что, ваше благородие, – ответил я. – И вообще… Ты зачем туда залез?

– Я ЗАЛЕЗ?! – взорвался генерал. – Вайоми, ты совсем тупой?

– Ага. Так я и думал.

Мы резко приняли круговую оборону. Раз уж Гундахару в этом помогли, то этот некто по-прежнему мог оставаться здесь. И кто бы это ни был, но если он так легко умудрился справиться с игвом, то значит, наше дело резко приобретает дурной оборот.