Все же, надо признать, я откровенно трусила, потому что перед тем, как приблизиться к злосчастному лэптопу, для начала перерыла кровать. Заглянула под нее, потом подняла матрас, ведь между ним и деревянным каркасом мог обнаружиться тайник. Перебрала и прощупала подушки. Сама не знаю, что там искала – еще миллион денег? дневник с собственными признаниями, как все было? пистолет? Наверное, просто хотела убедиться, что сделала все возможное для изучения обстановки. Не обнаружив ничего подозрительного или полезного, я принялась изучать тумбочки. В одной нашла журналы мод, бумажные платочки и несколько мятных конфет, а вот открыв самый верхний ящик другой – обомлела…

Ящик был пуст, если не считать газетной вырезки. Точнее, фотографии, вырезанной из газетной статьи, так как текста к ней не прилагалось. Бумага выглядела помятой, словно ее сначала скомкали в руке, а затем расправили. На снимке я в образе Фэй, то есть в сногсшибательно обтягивающем фигуру дизайнерском платье, с сумочкой подмышкой и на высоких каблуках, улыбалась на фоне светлого авто, и все бы ничего, если бы поверх этой вырезки не алели печатные буквы, нацарапанные фломастером:

«ты заплачешь сука поверь когда я буду трахать твой жадный ротик и твой круглый зад ты замолишь о пощаде и тогда я сжалюсь и прирежу тебя».

Вот так, без знаков препинания, конца и начала предложения и какого-либо смысла. Как будто писал сумасшедший, одержимый идеей фикс. Хотя нет, смысл был и довольно явный. Угроза? Или просто неудержимый выплеск ненависти? Кто мог написать такое про меня? Откуда эта гадость взялась в тумбочке у моей кровати? Я сама сохранила ее? Для чего? Чтобы на досуге поразмышлять об адресате послания? Или ее подложили во время моего отсутствия? Кто-то был уверен, что по возвращении сразу найду? Это кто-то из обитателей особняка? Послание несло явный сексуальный подтекст, выраженный от мужского лица, женщина вряд ли стала бы мечтать о чужих ротиках и попках. И непросто желание секса здесь обозначалось, а маниакальное, одержимое желание окончить акт моей смертью. Меня передернуло, вырезка выпала из руки и спикировала обратно в ящик. Идут ли эти слова от Джеймса, уже грозившего задушить меня и выжечь глаза? Способен ли на них улыбчивый, но слишком уж простой на первый взгляд Фокс?

Я с опаской покосилась на дверь и снова порадовалась, что на ней есть защелка. Может, неспроста? Может, я сама еще раньше установила ее тут, опасаясь чужой угрозы?

Оттягивать теперь стало дальше некуда, и я уселась за лэптоп. После стартовой загрузки программ на экране появилась заставка: вполне знакомое моему глазу изображение журнальной обложки с собственной фотографией. «Фэй – мода начинается с меня!» Мартовский выпуск. Наверное, до катастрофы мне нравилось как можно чаще смотреть на него. Теперь меня от него тошнило.

Подключившись к интернету, я первым делом поискала то, о чем говорил Фокс. Оправдав предположения, «Летящая» оказалась скульптурой, выставленной в Центральной Галерее Современного Искусства, и принадлежала частной коллекции некоего Кевина Янга. Она была закрыта для продажи и других данных владельца не уточнялось, поэтому я видела тут два варианта: либо ей владеет тезка Кевина, благо имя не такое уж и редкое среди мужчин, либо… либо Кевин по какой-то причине решил не указывать, что он – Уорнот. Не хочет афишировать, из какой он семьи? Опасается кражи или чего-то другого? Я мало понимала в искусстве и не знала, можно ли брать псевдоним для указания владельца, но в душе больше склонялась именно ко второй версии. Слишком уж не верилось в банальные совпадения имен.

Интерактивный путеводитель по Галерее позволял рассмотреть в трехмерном изображении любой из представленных объектов, поэтому я не долго думая кликнула по иконке. Скульптуру выполнили в человеческий рост, и она изображала девушку, застывшую в танце на одной ноге. Повертев картинку в разные стороны, я разглядела, что девушка все-таки не танцует, а кружится на льду, потому что ее ноги оказались обутыми в коньки. Длинные волосы закрывали ее лицо, мешая рассмотреть черты, но сам силуэт действительно выглядел летящим и оправдывал название работы. Скульптору удалось поймать и передать образ в движении, создать у зрителя ощущение, что девушка – живая, вот-вот сорвется с места и продолжит скользить у всех на виду. На мой дилетантский взгляд это было по-настоящему талантливое произведение искусства, и я понимала, почему Кевин захотел иметь его в своей частной коллекции.

И снова вспомнились его слова о том, что познакомились мы именно возле «Летящей», и о другой Фэй, которая утонула. О Хантере, которого из-за нее мучила совесть. Я попыталась представить себе ту ситуацию. Вот гуляю по выставке, вот подхожу к симпатичному незнакомцу, который любуется статуей красивой девушки. Завожу разговор об искусстве, возможно, с целью просто познакомиться. С чего бы ему вдруг рассказывать мне о какой-то Фэй? Только если… уж не сама ли Фэй стала прообразом для «Летящей»?!

Как бы мне хотелось узнать больше подробностей о ней! Но у кого спросить? Спросить, конечно, можно у многих, но тогда есть риск открыть свои провалы в памяти, а я пока еще опасалась так рисковать. К тому же, вырезка с гадким посланием так и осталась лежать в ящике. Что если моя амнезия только развяжет руки маньяку? Может, он пока сдерживается, а узнает о моей беззащитности – и пойдет в атаку? Пока что правду знает только Джеймс, но и с ним при желании можно пойти на попятный, сыграть на образе Фэй и сказать, что придумала себе амнезию. Это как раз укладывается в версию, в которой он меня же и обвинял. Но что делать, если он на самом деле хотел устранить меня как свидетеля покушения и только поверив в нарушенную память, успокоился, что находится в безопасности, и потому оставил в живых? Тогда с ним мне следует продолжать упираться и твердить, что ничего не помню. А что, если он скажет об этом другим? Фоксу, например, который вроде бы не сомневается, что во мне ничего не изменилось? Как мне балансировать на тонкой грани лжи и правды между ними?