— Спрашивай.

— Это о Филосе.

— О!

— Почему все здесь так нехорошо к нему относятся? Ладно, — изменил вопрос Чарли, — это сильно сказано. Просто его вроде бы… не одобряют. Не именно его, а что-то с ним связанное.

— О, — повторил Назив, — это пустяки.

— Ты не хочешь мне ответить.

Воцарилось неловкое молчание. Затем Чарли продолжил.

— Было сказано, что я должен узнать все о Лидоме. Считаешь ли ты, что я смогу составить свое мнение, если буду знать о Лидоме что-то не совсем хорошее? Или же я должен судить о вас только, — тут он кивнул на статую, по лучшему у вас?

Чарли увидел, что и лидомец, как раньше Филос, полностью обезоружен. Очевидно, правда имела огромное воздействие на них.

— Ты совершенно прав, Чарли Джонс, и мои колебания неуместны. Но при всем уважении к Филосу — я должен в свою очередь взять с тебя слово. Ведь это относится к Филосу, а не к тебе или мне.

— Я не скажу ему, что знаю.

— Очень хорошо. Филос немного не такой, как мы. Прежде всего, он скрытен, что в общем-то полезно. Его допускают ко многим вещам, которых нам лучше не знать. Но… создается впечатление, что ему это нравится, в то время как обычный лидомец скорее тяготился бы этим, хотя и считал такое доверие почетным.

— Мне кажется, что эта причина недостаточна…

— О, он не создает никаких неудобств! Во-вторых, возможно это и связано между собой: он не женится.

— Разве нужно обязательно жениться?

— Нет, конечно.

Назив провел языком по высохшим губам и нахмурился.

— Но Филос ведет себя так, как будто он все еще в браке.

— Все еще в браке?

— Он был в браке с Фруром. У них должны были быть дети. Однажды они отправились к краю земли — (Чарли понял, что имелось в виду) — и произошло несчастье. Оползень. Они оба оказались погребенными заживо. Фрур погиб, а Филос потерял вынашиваемых детей.

Тут Чарли вспомнил, как Филос употребил выражение «кричать в могиле».

— Филос горевал… мы все понимаем. Мы любим все, любим по-разному, нам понятна его скорбь. Но для нас любовь — потребность, мы должны любить живых, а не мертвых. Мы чувствуем себя… неудобно в его присутствии, зная, что он отстраняется от любви, сохраняет верность тому, кого нет… Это… патология.

— Может, у него это пройдет.

— Несчастье произошло много лет назад, — отвечал Назив, качая головой.

— Если это болезнь, то ее ведь можно излечить?

— С его согласия — да. Но поскольку его синдром причиняет окружающим лишь слабый дискомфорт, то он может продолжать жить так, как хочет.

— Теперь мне понятна шутка Милвиса.

— Что это было?

— Он сказал: «У нас только один такой! Но он сказал это с насмешкой.

— Нехорошо со стороны Милвиса, — строго заметил Назив.

— Пусть это останется между нами.

— Конечно… Ну что, теперь ты знаешь нас лучше?

— Еще нет, — признался Чарли, — но буду знать лучше.

Они обменялись улыбками и присоединились к остальным в доме. Филос был увлечен длительным разговором с Гросидом, и Чарли готов был поспорить, что говорят о нем. Гросид и не скрывал это, сказав: Филос говорит, что ты, Чарли, уже готов вынести нам приговор.

— Не совсем так, — запротестовал Филос. — Просто я уже рассказал Чарли почти все, что мог. Сколько времени тебе потребуется для вынесения суждения — это уж твое дело.

— Надеюсь, что много, — заключил Гросид. Мы рады видеть тебя с нами. Ты нравишься Називу.

Такое замечание могло бы прозвучать двусмысленно. Чарли посмотрел на Назива, кивавшего в подтверждение слов Гросида.

— Спасибо, ответил Чарли, — мне тоже хорошо здесь.

— Смит — свинья.

Погруженный в свои мысли, Герб вздрагивает от неожиданности. Жанетт вернулась через заднюю дверь после разговора с Тилли. Он не делился ни с с Жанетт, ни с кем другим своими недавними мыслями о Смите, хотя ему и хотелось облегчить душу. Он уже проанализировал все возможные причины своего беспокойства: одна из девчонок повесилась после собрания «Лиги за Женские Права», произошел скандал на книжной выставке, введены новые порядки в школах. Как отцу пятилетней дочери ему еще рано волноваться. Но он все же боится. Пусть Смит — свинья, его совет неплох: новый клиент это всегда серьезно. Все остальное — вздор.

Он не получает удовольствия от своих размышлений, слишком все серьезно, да еще и не уложилось в голове. Удивительно, как совпали его мысли с замечанием Жанетт. Теперь Герб даже не уверен: может, и он считает, что Смит — свинья. Свинья среди людей — это свинья, говорит он себе, а свинья среди свиней — это человек.

— Что он натворил?

— Ты пойди посмотри. Он тебе покажет. Тилли с ума сходит.

— О чем ты все-таки, дорогая.

— Извини, дорогой. Это объявление, вроде как плакат, он повесил его в комнате для игр.