Они, Старшие Братья, готовы и дальше помогать неразумным Младшим, от которых только требуется посыпать голову пеплом, покаяться и вернуться в любящую семью. Но разумеется, теперь на иных — менее щадящих условиях!

А если они, Младшие Братья, не внимут голосу разума, то Старшие Братья приведут их покорности, вернув в состав Империи силой, и разумеется, несогласных будут расстреливать, ссылать и пороть, пороть…

… для их же блага! А собственно, как иначе!? Здоровые отношения в патриархальной семье, так сказать… по заветам предков!

— Количество бреда зашкаливает… — бормочу я, делая выписки самых одиозных предложений, и тут же, не отходя далеко, пишу ответы в лучшем стиле РенТВ, отвечая всем оппонентам разом.

От имени Младших Братьев, то бишь национальных окраин, расписываю будущее самыми радужными красками, рисуя классические Нью-Васюки. Вот стоит им только получить независимость, позвать на Родину потерянных сыновей и дочерей, как очень быстро, в считанные годы, расцветёт экономика и культура!

Но культура и национальное самосознание, разумеется, прежде всего. Духовность, она ведь первична!

От имени россиян пишу о величии Империи, общей истории и о том, что поодиночке мы слабы, а вместе — веник. Неожиданно хорошо пошла тема Тартарии, которая ещё недавно простиралась на всех материках. Стоило только мне её затронуть пару раз, как посыпалось…

Я в это стараюсь не вникать, а так… руку на пульсе держу. К слову, чем-то подобным грешат почти все, возводя историю своего народа в седую, легендарную древность, щедро наделяя предков территориями и достоинствами.

Потом приходит черёд самого сложного, и я, выверяя каждую букву, пишу, зачёркиваю, сминаю листки и снова пишу отрытое письмо ВИКЖЕЛЬ и студенчеству, в котором призываю их взять ситуацию в свои руки, доказывая, что именно они не просто могут, но и должны, чёрт подери, остановить Гражданскую!

Я называю этот союз Волей и Разумом, воплощёнными в металле Нахожу десятки красочных ярких метафор, которые (уверен!) непременно разойдутся на цитаты. Пишется легко, но всё кажется, что чего-то не хватает, чего-то не досказал…

Наконец, после десятков правок, перечитав, давлю на корню желание отложить письмо, чтобы оно отлежалось…

… запечатываю его.

— Чёрт… ещё офицеры, — с тоской понимаю я, пытаясь снова поймать рабочий настрой и сажусь за работу. Снова напоминаю им об окопах, о той роли, которую они сыграли в войне и о том, как поднимали в атаку полки и роты те самые, кадровые.

Как шли со знамёнами, под музыку оркестров — на пулемёты, на пушки, на колючую проволоку…

… потому что командиры — не умели иначе! Потому что бравые гвардейцы, из которых в большинстве своём и составлялся костяк старшего офицерства, привыкли — так, как на Высочайше утверждённых манёврах под взглядами Государя, где у каждого была своя, годами и десятилетиями отрепетированная роль.

Потом, когда эти бравые кадровые военные сточили в бесплодных штыковых атаках на пулемёты и укрепления профессиональную армию, именно они — вчерашние студенты, семинаристы, гимназисты, лавочники и приказчики, ставшие офицерами военного времени, вытянули на себе войну. Они, да вчерашние крестьяне, рабочие и мещане, умирали в грязи потому, что блистательная гвардия считала бесчестным пригибаться навстречу пулям! Потому, что кадровая армия не умела воевать!

Я писал о том, что чинопочитание, страх перед всяким начальством, бездумное следование приказам вышестоящих есть Зло! О том, что непротивление Злу, это потакание ему!

О том, что нужно думать своего головой, и не поддерживать радикальных революционеров, готовых сжечь весь мир, утопить его в крови, уничтожить всё хорошее и плохое без разбора.

О том, что правые радикалы ничуть не лучше, и что нужно гнать к чёртовой матери всех этих генералов, которые получали ордена и звания за манёвры перед взглядом государя, за то, что клали в лихих атаках на вражеские позиции сотни тысяч русских мужиков.

Я написал уже десятки таких писем, и их, чёрт подери, печатают! Не всегда это страницы центральной прессы, и тем паче, не всегда их берутся перепечатывать другие газеты, поэтому не могу сказать, какое влияние оказывают мои письма и статьи.

Знаю лишь, что оно, это самое влияние, есть! Меня читают как под настоящим именем, так и под добрым десятком псевдонимов, отвечают и полемизируют.

Прервав ненадолго работу, я потянулся, с неудовольствием ощущая затёкшее тело, и, покосившись на сгущающиеся за окном сумерки, включил в гостиной свет. Вокруг люстры заплясали ночные мотыльки, залетевшие в открытое окно, и как-то это всё оказалось так символично, так иллюзорно…

Граница между светом и тьмой, сгорающие мотыльки, падающие на персидский ковёр, и даже гомон прохожих на улице, спешащих по своим делам. Всё это так…

… потерев виски, усмехаюсь криво.

— Заработался, — констатировал я, понимая, что если несколько часов подыскивать метафоры, то недолго и заиграться! Всё это красиво, хорошо ложится на бумагу, и наверное, когда-нибудь я опишу это в стихах или прозе!

Но иногда мотыльки и сумрак ничуть не метафоричны и аллюзорны, а вполне материалистичны, и не символизируют ровным счётом ничего!