Держащие факелы руки дрогнули, качнулись тени, и отпущенный, поднявшись с колен, вытянулся перед экзорцистом по стойке смирно. Мастер изгнания зачем-то стал изучать сморщенный, умалившийся до свечного огарка уд Гусвинского, потом медленно поднял глаза на бывшего брата и хлопнул в ладони. Гусвинский повернулся и, взяв свободный конец пояса, очертил им круг диаметром метра в два с половиной. Затем он пошел вдоль линии, останавливаясь через каждые три шага и большим пальцем ноги делая на окружности пометку. Всего шагов получилось пятнадцать. Последний шаг он сделал под одобрительный гул зрителей: начальная и конечная точки идеально совпали без какой бы то ни было подгонки шагов. Соединив отмеченные на окружности точки с центром, Гусвинский получил пятиконечную звезду, подобную тем, какие изображали в усыпальницах фараонов рядом с изогнувшейся богиней лазурного неба. Но дизайн круга отпущения на этом не заканчивался. Лежащие на окружности точки медиарх соединил не только с центром, но и последовательно между собой. Теперь фигура стала в точности схожа с эмблемой «Крайслера».

Завершить дизайн пентакля развенчания должен был экзарх [166] . Приняв эстафету от Гусвинского, мастер-экзорцист также пошел по внешней стороне круга, делая остановку у вершин Пентагона с тем, чтобы воткнуть в песок горящий факел, который он брал из рук услужливых братьев. Когда на окружности загорелись все пять вершин, мастер прошел в центр круга и выдернул свой жезл.

Все стихло. Даже козел вел себя спокойно, не обращая внимания на путы на ногах.

«Делай раз», — ткнув посохом в песок, приказал экзорцист.

Гусвинский подошел к кругу, развернулся к центру спиной и, кряхтя, раздвинул ноги так, чтобы ступни оказались рядом с огнями пентаграммы.

«Делай два», — раздался второй приказ из-под красного колпака.

Гусвинский послушно развел руки в стороны и поднял подбородок кверху.

«Делай три», — сказал мастер отпущения и, не дав отпускаемому ни секунды на колебания, помог ему занять позицию в круге — проще говоря, просто опрокинул его, ткнув набалдашником в грудь.

Гусвинский завалился назад, издав глухой звук падения массивного тела. Свернув голову набок, он попытался оценить точность приземления. Да, все в порядке, если, конечно, этот позор можно было обозвать порядком: но руки легли точно — рядом с горящими факелами. Лишь пятый огонек его звезды был не покрыт частью тела: голова находилась несколько ниже горящего факела.

Мастера и другие провожающие братья отпущенного одобрительно хмыкнули. Действительно, полный, или, как они называли его на своей братской фене, квинтэссенциальный порядок.

Следующим на очереди был козел.

Незамысловатый интерьер палаты, в которой испытуемому предстояло провести ночь перед заплывом, подействовал на Ромку успокаивающе. Беленые стены, синие крестообразные рамы, тикающие часы на стене и две аккуратно застеленные койки, — все это вместе образовывало настоящий эликсир, выжатый из далекого пионерского детства. Деримович буквально купался в сладостных воспоминаниях, представляя себя маленьким рыжим проказником, рассыпавшим канцелярские кнопки у двери в комнату пионервожатой.

И первым его словом во вновь обретенном покое стало древнее название кривды, несправедливости и дисгармонии, которое он услышал той далекой ночью из уст физорга, спешащего на свидание к их восхитительной сочногубой, прекраснозадой и розовососцовой комсосалке Маше. Которая хоть и успела познать прелести Ромкиного рудимента, но верна сосальцу своему до конца не была. Почему же? Ответ прост: по причине гармоничной развитости всех половых принадлежностей своего роскошного тела. И пусть дорог был ей тогда золотник Ромкин, но, увы, предательски мал.

— Бля-бля-бля! — троекратно, в точности как ужаленный в босые пятки физкульт-Казанова, полушепотом выругался Деримович и забегал по небольшой комнате взад-вперед.

Платон смотрел на ученика с недоумением. То ли опять дуркует недососок, то ли действительно что-то в подводном Сезаме углядел. Но с его-то нервами! Не стальными даже — титановыми. И с его опытом конкурентной борьбы в эпоху первоначального накопления. Чего там бояться по сравнению с тем же «казаном Мамая», паяльником и бетономешалкой! Обыкновенная пещера мертвецов. В любом Диснейленде такая же есть… Допустим, Диснейленды Деримович проглядел. Да и делов в Диснейлендах этих. Комнаты ужаса российские бизнес-фантазеры придумывали не хуже, а зачастую и лучше своих заокеанских коллег. И тут он заметил, что его подопечный как-то странно поджимает правую кисть.

— Что с рукой, ободрался? — спросил он как можно участливее.

Ромка остановился и взглянул на него так, как посмотрел бы на своего обидчика оскорбленный самурай, — с холодным гневом и решимостью уже мертвого человека.

— Нет, Платон Азарович, — довольно твердо для своего все еще дрожащего тела выговорил Роман, — укусили.

Теперь озноб добрался и до наставника. На его памяти такого еще не было. Не доносила Влажная белых вод своих до дна Денежного озера. А теперь прямо к склепу подобралась. Вон и caput mortuum пошаливать стала.

На братской фене солидно, caput mortuum [167] , а по-русски просто и страшно — Мертвая Балда — по легенде братьев молока, как ни странно, не претендовала на принадлежность к телу той или иной знаковой фигуры любого конспирологического теорминимума, ее не связывали ни с Иоанном Крестителем, не считалась она и некрофетишем тамплиеров Бафометом [168] , — нет, голова была отечественная, можно сказать, местного усекновения. Расейских кровей был и ее носитель: ведь возвышалась она когда-то над статью сребро- и женолюбивого, злокозненного и лихоимного атамана Стеньки Разина.