Шрифт:
— Когда ты уехал… и Шурочка сказала мне… я подумала, что ты уже не желаешь… даже видеть меня, — заговорила Людмила сквозь слезы. — Ты ходил такой суровый… и не хотел, совсем не хотел замечать меня…
Блаженное оцепенение слетело с Бориса.
— Ты встань, встань! — горячо зашептал он, приподнимая Людмилу за плечи. — Здесь пыль… И не надо так говорить. Я хотел тебя видеть, но я думал… Встань, встань, пожалуйста!
Людмила встала. Борис осторожно и неумело отряхнул ее платье от пыли.
— Я хотел тебя видеть, но я думал…
— Я думала, что ты занят совсем другим…
— Я совсем не думал о другом…
— Но я… ты очень серьезный человек и…
— Люда! — с восторгом произнес Борис.
Он видел, как, блестели ее глаза, как они тянулись, стремились к нему. Он поднял руки и не обнял Людмилу, а положил руки, прямые, негнущиеся руки на ее плечи.
— Боря! — с таким же восторгом, очень похоже, отозвалась Людмила, голова ее склонилась, и руки Бориса, ставшие смелыми, сжали ее голову и притянули к себе. Людмила прижалась к груди Бориса щекой и ухом. Один глаз ее, блестя от восторга, неотрывно смотрел в лицо Бориса, а ухо, тугое ушко, которое Борис так хорошо чувствовал, слушало, слушало, как бойко стучало в его груди сердце.
Борис глядел вверх, на звезды, и улыбался.
Людмила была рядом с ним, около груди, и это сейчас было самым главным. Все остальное, по сравнению с этим, не имело серьезного значения.
— Не забывай меня! — прошептала Людмила.
— Никогда! — воскликнул Борис.
Когда Маруся окликнула Лапчинскую, Борис и Людмила сладко, потеряв ощущение времени, целовались.
— Я иду-у! — отозвалась Людмила, но еще целую минуту, наверное, она стояла, прижавшись к Борису.
Как дети, они повторяли: «Боря! — Люда! — Боря! — Люда!..» И Борис в эти минуты уверовал, что вот это самое, эти слова, эти поцелуи, это робкое и чистое движение, этот запах волос, от которого жарко делается в груди, и это дыхание другого, бесценного человека — все это и есть то, что люди называют примелькавшимся, почти утратившим свой смысл словом счастье. Счастье! Счастье! Счастье! Сейчас это слово, круглое и яркое, как солнце, засветилось по-новому, и в этой новизне было тоже счастливое открытие.
— Не забудешь?
— Никогда!
— Что бы ни случилось?
— Никогда!
— Какие бы беды ни опустошали землю, людей?..
— Никогда!
— Даже если солнце не станет светить так прекрасно?
— Никогда!
— Я иду-у, Маруся! — крикнула Людмила еще раз и побежала, все время оглядываясь.
— Никогда, никогда, никогда! — твердил Борис, сияюще улыбаясь.
Людмила, пробегая мимо Саши, сама удивляясь своей смелости, обняла его на бегу и поцеловала в щеку.
— До свиданья, Саша-а! — со смехом, празднично звенящим в ночи, крикнула она.
И от этого смеха, от поцелуя опустились у Саши плечи, и ему стало так мучительно грустно, как это бывает, когда рядом пролетит, осенив тебя мягким и теплым крылом, чужое, далекое, недоступное счастье.
«Что со мной? Почему я сейчас страдаю?» — подумал Саша.
«А Женя?» — слышался в его ушах робкий и грустный голос Маруси.
«А Женя? А Женя? А Женя?..»
Подошел Борис.
— Звезды какие! — прошептал он.
— Как угли на жаровне, — ответил Саша.
— Как золотые горошины!
— Гарью пахнет… трудно дышать.
— Прекрасная ночь!
— Душно вокруг!..
— Саша, я очень, очень люблю!..
— Поздно, пойдем домой.
— А ты любишь Женю?
— Завтра рано вставать…
— Женя чудесная!
— Наши опять сдали какой-то город… Когда же на фронт, когда же на фронт! — почти проскрипел зубами Саша, и Борис понял, что говорить сейчас о любви, о Жене, о счастье, крупном и ярком, как солнце, неуместно и нелепо.
Война, война шла на эту землю, покойно лежащую под звездами, похожими на золотые горошины!
«Я НЕ ВЕРЮ, АРКАДИЙ!..»
Встреча с Людмилой, ночное объяснение в любви всколыхнуло и перевернуло всю жизнь Бориса. Все это заметили. На другой же день Семен Золотарев, очень сдружившийся с Борисом за последнее время, спросил, пристально вглядываясь в приятеля:
— Не пойму… то ли глаза у тебя стали другие… то ли вырос вдруг ты… то ли смелее стал. Ты прямо весь светишься изнутри!
Семен был прав. Борис светился своей любовью. Он и вырос, и стал смелее, и взгляд у него изменился. Борис любил, но не это было причиной его внезапного расцвета — главное было то, что его любили. Все было бы хорошо, если бы не Юков…
Борис уже несколько дней не видел Аркадия. Кто-то сказал, что Юков сбежал из Валдайска. Борис не верил. Это было бы уж слишком!
Дня через два после встречи с Людмилой командир послал Щукина в город за продуктами. Осторожно правя лошадью (раньше ему никогда не приходилось делать этого), Борис въехал на окраину Валдайска, старинного русского города, расположенного среди полей, перелесков, речек и прудов, и здесь, возле грузовика с бочками в кузове, увидел Юкова.