Горком тоже словно вымер. Почти все окна двухэтажного дома были распахнуты настежь. Кое-где вился прозрачный голубоватый дымок: совсем недавно жгли в кабинетах бумаги. Женя с трепещущим сердцем прошла по коридорам первого и второго этажей, заглянула в несколько комнат. В одной она увидела забытую пишущую машинку, в другой — недопитый стакан крепко заваренного чая, в третьей — бросилась в глаза скомканная на диване простыня. В комнатах еще чувствовалось тепло человеческого дыхания, еще не развеял ветер, свободно гуляющий по всему зданию, пепла… Во дворе Женя нашла свежий окурок, он еще легонько дымился. А людей в этом прежде шумном, перенаселенном здании не было.

Женя постояла посредине двора, в душе надеясь, что кто-нибудь ее окликнет. Но все убито молчало…

Вот тогда-то, стремясь что-то узнать или хотя бы о чем-нибудь догадаться, Женя и решила наведаться к Аркадию Юкову.

…Она выскочила из домика Юковых, как ошпаренная. Значительная часть человечества лишилась в ту минуту Жениного уважения.

Кто он — Аркадий Юков? Предатель? Шкурник?.. Нет, этого Женя не могла сказать, это было бы слишком жестоко и непостижимо. Но, во всяком случае, Аркадий Юков не оправдал ее ожиданий. На той, не очень, правда, высокой, лестнице симпатий и уважений Аркадий стоял ниже… нет, значительно ниже Костика Павловского. Да уж что там, Костик выглядел героем, он занимал место чуть пониже Саши. А Саша, конечно, стоял на самой вершине лестницы, где-то рядом с летчиком Гастелло.

В тот момент, когда Женя выбежала из хатенки Юковых, немецкие войска уже вступили в город.

Они входили не с запада и даже не с юга, а с востока. Отряд мотоциклистов ворвался на Центральный проспект. За мотоциклистами двигалась колонна транспортеров с солдатами…

Минуя центральные улицы, Женя бежала домой, и ей казалось, что по пятам за ней с лязгом и грохотом стремительно несется вся фашистская армия.

— Евгения! — резким, рыдающим криком встретила ее мать. — Немцы входят, что ты делаешь!..

Окна в квартире были завешены простынями и одеялами, лишь кое-где в щелки пробивался робкий свет.

— Включите лампочку, мама, — устало сказала Женя.

— Какая лампочка! — всплеснула руками Марья Ивановна. — Электростанция не дает тока!

— Ах, да! — Женя помолчала и спросила: — Никто не приходил?

— Кто же может прийти?

Да, конечно, некому. Некому приходить. Саша? Но ведь он, разумеется, в армии.

«А я осталась!» — удрученно подумала Женя.

— Первые часы самые страшные, — сказала мать, зажигая на столе свечу. — Я знаю: когда они врываются, все могут позволить.

— Наши красноармейцы ничего себе не позволяют, — возразила Женя.

— Э-э, ты не знаешь, дочка! В гражданскую войну…

— Да что вы, мама, в гражданскую, в гражданскую! Тогда банды были.

— Банды всегда есть. И у всех, — сказала Марья Ивановна. — Люди везде одинаковы: в России, в Германии, в Америке.

— Советские люди выше! — резко сказала Женя.

— Одинаковые ростом, — махнула рукой мать.

— Почему вы так говорите? — с возмущением спросила Женя.

— Да я же сорок с лишним лет прожила.

— Ах, — воскликнула Женя с явным пренебрежением к опыту матери.

Но Марья Ивановна не обратила на этот пренебрежительный тон внимания. Хлопоча возле свечки (она была слишком тонкая и быстро плавилась), мать сказала:

— А завтра все утрясется, будет введена гражданская власть…

— Немецкая? — язвительно спросила Женя.

— Да уж не советская, — спокойно ответила Марья Ивановна, — коль немцы город заняли. Заняли бы наши немецкий город, тоже бы установили свою власть.

Логика была, конечно, убийственная!

«Волга впадает в Каспийское море!» — хотела крикнуть Женя, но вместо этого подошла к окну и сдернула одеяло.

— Евгения, ты что?..

— Я не боюсь ни немцев, ни их немецкой власти!

— Евгения!

— А вам-то чего бояться, мама? Ведь культурные люди, запад, цивилизация… костры, уничтожение евреев, концлагеря!

— Прекрати, Евгения!

— Нет, не прекращу, не прекращу! — крикнула Женя и сорвала одеяло со второго окна.

— Евгения! Кто здесь старшая!

— Я старшая! Я! Я! Я! — твердила Женя и срывала одеяла и простыни. В комнаты хлынул свет.

— Ты сумасшедшая! — прошептала мать. — Что ты делаешь?

— Костры, концлагеря, казни! — выкрикнула Женя. — Не хочу, чтобы было темно! Пусть будет светло! — Она помолчала и, прибавив с воодушевлением: — К черту! — скрылась в своей комнате.

Там у нее был свой мир — «островок Советской власти», как мысленно определила она. Над столом висел портрет Ленина, лежала на этажерке стопка книг: «Чапаев» Фурманова, «Танкер „Дербент“» Крымова, «Белеет парус одинокий» Катаева…

Женя была твердо убеждена, что никогда и ни за что она не снимет портрета, не сожжет хорошие советские книги. Особенно уверена она была в этом сейчас. Пусть в городе немцы, фашисты, она — советский человек! Она будет бороться!