— Заходи, — сказала Женя.

— Помнишь, ты тогда…

— Не помню, не помню! — быстро продолжала Женя, капризно взмахивая рукой. — Я тебе говорю: заходи. Ладно? Хорошо? — Она засмеялась, показала Саше язык, — это было так неожиданно! — и скрылась вслед за Соней.

Саша мчался по улице, не замечая прохожих. И даже, когда его окликнули, не сразу отозвался. Он просто не понял, что это относится к нему.

На другой стороне улицы, призывно подняв руку без варежки, стояла Маруся Лашкова. Она была в белой, выше колен, шубке, в шапке-ушанке и фетровых валенках.

— Да? Что? — спросил через улицу Никитин.

— Здравствуй, Саша! Ты спешишь?

— Да, очень… Впрочем, нет, я… А? Что?

Саша растерялся.

— Подожди минутку. — Маруся быстро побежала к нему.

Тогда только Саша немного опомнился, шагнул вперед, и они встретились посредине проезжей части улицы.

Маруся глядела Никитину прямо в глаза. Жаркий, вопрошающий и грустный взгляд обжег Сашино лицо.

С тех пор, после разговора Саши с Борисом в Ивантеевке, они почти не видели друг друга. Несколько мимолетных встреч, два-три слова — и все. И вот теперь они стоят посредине улицы и молчат. Саша задержал ее руку в своей, трясет, смущенно глядит под ноги. Ему неудобно, неприятно, и тревога сжимает сердце…

— У вас в школе неприятность… я знаю, — заговорила Маруся. — Я только что… Сейчас вот поссорилась из-за тебя с Андреем Михайловичем.

— Из-за меня?

— Да. Он говорит, что ты излишне самоуверенный… и это может отразиться в будущем. Но ведь это неправда! — воскликнула Маруся.

— Я самоуверенный?

— Да. Ведь это неправда. И я с ним поругалась.

Саша насупился.

— Он не может простить мне удачи моего плана там, в лагерях.

— Нет, нет, он не такой, ты напрасно! — запротестовала Маруся. — Он просто не понимает тебя.

— Может быть.

— А ты… что ты делаешь?

— Знаешь… сойдем с дороги.

— Я провожу тебя немножко.

— Пожалуйста, надень варежку. У тебя ведь рука замерзла.

— Правда… Мороз…

Маруся вышла вслед за Сашей на тротуар, стала натягивать варежку на окоченевшие, негнущиеся пальцы. Саша хотел помочь ей — и не решился.

Пять минут назад Женя сказала ему: «Заходи. Ладно? Хорошо?» Значит, простила. И вот теперь он стоит с Марусей. Маруся, Женя… Тревога сжимает сердце.

— Ты очень занят, я понимаю, — тихо говорит Маруся. — Я просто так… на одну минутку. До свидания!

— До свидания, Маруся, мы еще увидимся, скоро!..

— Да, конечно, — очень тихо говорит Маруся.

Она переходит улицу, и кажется, что она идет в гору. Гора крутая, идти трудно.

Саше кажется, что он тоже идет в гору.

Десять минут назад Женя сказала: «Заходи. Ладно? Хорошо?» Простила. Женя, Маруся…

Грустно отчего-то!

На другой день последний урок вела Мария Иосифовна, преподавательница литературы и классная руководительница десятого «А». Она работала в школе первый год. Два года назад она закончила институт. Это была самая молодая преподавательница в школе. Когда-то и она училась здесь, в Ленинской. Теперь учит других, тех самых, которые переходили в четвертый класс, когда она заканчивала десятилетку.

Мария Иосифовна красива: черные, коротко остриженные волосы, вьющиеся на концах, похожи сзади на венок; если бы вплести в них цветы, она стала бы, как царица, — это сказала однажды Женька Румянцева. Почему именно царица — неизвестно: просто-напросто учительница очень нравилась Женьке. Да и не только ей — все девушки втайне любили ее. У нее было смуглое лицо с очень ярким ртом, была она стройна и тонка, тонка почти по-девчоночьи. И казалось иногда, что ей очень и очень хочется сидеть за партой, рядом с Соней, с Женькой, а не ходить по классу строгой и серьезной. Аркадий Юков в первые же дни учебы безапелляционно заявил, что «новой учительке еще можно в куклы играть». Этим он обидел Соню и вынужден был после, в укромном местечке, просить у нее прощения.

Да, Мария Иосифовна была еще очень молода, Женька и Соня даже могли бы стать ее подружками. Но вела уроки она изумительно.

— В кого она влюблена? — глубокомысленно и, как обычно, с долей иронии рассуждал на эту тему Костик Павловский. — В Пушкина или в Максима Горького? На ее месте я, разумеется, влюбился бы в Александра Сергеевича, он как-то ближе был к женскому полу, и, очевидно, сердечнее. Но с другой стороны, она любит и старика Толстого. А, кроме того, она положительно неравнодушна к Блоку, Есенину, Маяковскому и даже Демьяну Бедному. Завидный темперамент!

Ваня Лаврентьев, решительно пресекающий в классе подобные разговорчики, уточнил, что Мария Иосифовна влюблена в литературу.

И конечно же, это была сущая правда. Ходили слухи, что учительница сама пишет и даже где-то печатает свои стихи.

Была Мария Иосифовна очень строга. Еще более строгим школьники считали только одного человека — преподавателя истории Федора Ивановича, маленького тщедушного старичка в старомодном пенсне, с козлиной бородкой, — за это его и звали все Козликом Ивановичем. Федора Ивановича просто не любили. Марию Иосифовну, несмотря ни на что, уважали. Костик Павловский, считавший себя самым мудрым в классе, полагал, что строгость молоденькой и хорошенькой учительницы — личина, защитный панцирь.