– Как - не будете? Да что это с вами?- поразился Воднюк.

– Здесь же кладбище,- пояснил Саня.- Люди мертвые лежат.

Воднюк натужно заржал:

– Так они же лежат тихо, мешать не мешают!

– Брось, Карпыч,- примирительно сказал дядя Коля,- не положено так делать, и не будем. Что мы, нелюди какие? Пошабашим пока. Хочешь с нами в "козла"?

– Да погоди ты со своим "козлом",- окрысился Воднюк,- хочется не хочется, а работать надо. Скоро панели возить начнут. Мало ли! Мне тоже, может, сейчас одну бабу поуговаривать хочется, чем пятерых мужиков.

– Ну и катись к своей бабе,- отрезал дядя Коли и сплюнул Воднюку под ноги.

Саня хохотнул, и все настороженно замолчали.

– Вот что, орлики, разговоры разговорами, а есть еще такая штука, как производственная дисциплина. И субординация. Я приказываю, а вы исполняете. Вот будет перекур, тогда и поболтать можно. Ишь ты! Да если мы будем делать то, что хочется и нравится, то живо все производство развалим! Давайте-ка по машинам, за дело, а я уж позабочусь о том, чтоб вашим детишкам на молочишко перепало.

И пошел к воротам.

Но никто не сдвинулся с места, только Саня, посвистев, пожевав папиросу, поковылял вслед, не то чтобы так уж передразнивая, но все же несомненно пародируя Воднкжа.

Иван Карпович чувствовал, что по непонятным причинам ситуация выходит из-под его контроля. А надо было спешить, надо было застолбить успех, не дать тресту усомниться в его, Воднюковской, дееспособности. Что с того, что работы не стал начинать Кочергин и вообще какой-то странный тон был у руководства? Сейчас, когда удалось, а Воднюк был уверен, что его тактика сработала - спихнуть одного и появился шанс, что Хорьков может и сам уйти досрочно, надо было торопиться. И вдруг неожиданное препятствие! Вникать в причины Воднюк не счел нужным, а просто разозлился и потерял осторожность:

– Учтите, это вам даром не пройдет. Вышли на работу - так нечего торговлю квасом разводить! А не хотите работать, зажрались - так другим не мешайте! Я на вас управу живо найду! Посмотрю, как вам за насосную наряды закрывали - досчитаетесь? Еще как! А теперь - нечего стоять. Заводи моторы, освобождай ворота!

– Слушай,- подскочил к нему побелевший Реваз, - ты что, русского языка не понимаешь? Сказали тебе: нельзя работать здесь!

– А что ты мне "тыкаешь"? Порядка не знаешь? Заводи машины, я сказал!
– И, оттолкнув щуплого Реваза Григорьевича, Воднюк сам полез в кабину бульдозера.

.Вскочив на трак, он занес было ногу, но ступить в кабину не успел. Железная ручища Сани, как тисками сжав щиколотку, в одно мгновение сдернула Воднюка на землю. Вскочив на ноги и еще не понимая, что дело здесь проиграно окончательно, Воднюк слабо, по-бабьи, мазнул Саню ладонью по щеке.

В следующую секунду он с расквашенным носом очутился в канаве. Но, пожалуй, самым горьким было не боль от удара, не жжение в колене и даже не вонючая жижа канавы, а выражение пяти пар глаз.

Зажав ладонью нос, перепачканный и обмякший Воднюк выкарабкался из канавы и, позабыв о "Волге", бочком, бочком засеменил прочь. Бригада провожала его взглядами, а затем все разразились хохотом. Отсмеявшись, дядя Коля сказал:

– Я так понимаю: раз "Волга" стоит, грех не покататься.
– Поехали со мною,- кивнул он Ревазу и Кирилюку.

– А чего не все вместе?- обиделись оставшиеся.

– Останьтесь пока. Покурите. Мало ли что, а, Сань?

– Годится,- кивнул Саня. А Кирилюка спросил: - Вы-то куда?

– В трест. Надо с Егорычем потолковать.

Глава 24

Хорьков, как добрая треть администрации "Перевальскпромстроя", жил в старой пятиэтажке без лифта. Дома эти назывались в свое время "хрущобами", потом никак не назывались, а квартиры, в зависимости от числа комнат, "пеналами", "трамвайчиками" и "распашонками". У Хорькова был "трамвайчик". Квартиры эти по планировке устарели за несколько десятилетий до своей постройки, но являли, по своей простоте и функциональности, образец той самой реальности, которую не любя терпел Виктор, считал неизбежной, а потому и необходимой.

Тринадцать ступенек - площадка. Еще тринадцать - еще площадка. Четыре двери здесь - четыре на следующем, и так далее.

Виктор бывал у Хорькова, и не раз, хотя никакой особенной дружбы у них быть не могло. Так, заезжал проведать, когда Хорьков хворал. Правда, и не тяготился необходимостью выпить чашечку чаю с ним самим и его женою.

Четвертый этаж. Кочергин позвонил, толкнул дверь - открыто, окно было тоже распахнуто, но из-за безветрия в комнате некурящего Хорькова круто застоялся табачный дым.

Дымили Маркин, расстегнутый, лохматый и, как всегда в подпитии, еще больше похожий на медведя, и Федунов, крепко полысевший брюнет того же вышесреднего возраста, что и Маркин.

Виктор знал, что Егорыч живет рядом, в соседнем подъезде, и что у них с товарищем Федуновым давнее, бог весть с каких лет, толи знакомство, то ли дружба, но вот увидеть всех троих вот так за рюмкой коньяку, не ожидал.

Маркин, с напускным благодушием проследив за кочергинской реакцией, повернулся к двери на кухню: